Пути – дороги.Поэма.Главы 1-6.

snow_tracks

Глава 1
ПРЕДАТЕЛЬСТВО

Любая жизнь — суть путь-дорога,
Где горе, боль и страх упасть.
Веселья с радостью немного:
С пути сбивают грех и страсть.
Все наши тропы и пути
К двум целям купно притекают,
И по какой из них идти,
Всегда мы сами выбираем.
Путь истинный всегда нелёгок,
Трудны души земные дни.
И коль легка твоя дорога,
Скорей, скорей с неё сверни!
К спасению тропа в ухабах
И путь сквозь узкие врата.
Сбивает нас, безвольных, слабых,
Наш враг — земная суета.
Мой путь нелёгок был вначале:
Познав внутриутробный страх,
Дитя, зачатое в слезах,
Дитя, зачатое в печали,
Издав свой первый, слабый крик,
Оно всё чахло, всё болело
Как будто ожидало миг,
Когда душа покинет тело.
Ведь мира этого уроки
Трудны, как шрамы от огня;
И был он, горький и жестокий,
Опасен, тяжек для меня,
Как дуновение для свечки
И как для нищего сума.
Но путь от матери до печки
Я в год протопала сама.
Был мир огромный детский мой
Не ограничен душной хатой,
Но, одарённая душой
И беззащитной, и богатой,
Упоена была до дна
Я вольной песнею казацкой
И видела не из окна
Просторы тундры Усть-Камчатской.
В семье огромной наша мать
За ручку малых не водила:
Когда ласкать да целовать!
Где было время взять и силы?
Из этих рук я в раннем детстве
Свой посох странницы взяла
И, как бесценное наследство,
Дорога под ноги легла.
Мой дом. Укромный уголок.
Молитва. Песни каждый вечер.
Ещё с верёвками мешок,
Что беспардонно режет плечи.
На поиск ягод и грибов
Идём куда-то утром ранним,
Но разум детский не готов
Заботой жить о пропитанье.
Распахнут мир со всех сторон,
Взгляд утонул за горизонтом.
Рассвет, восход и птичий звон,
И облака кудрявым зонтом.
Прильну к столбу — гудит, гудит…
Не знаю, что это такое
Внутри него? Весь столб шумит.
Он мёртвый, а внутри — живое!
Вот берега крутой обрыв.
Сорвёшься вниз — не будет мало!
Там омут. От него призыв…
Сюда я часто прибегала.
Глубок и чист, не видно дна,
Что кинешь — схватит и вращает.
И чернота, и глубина…
Заглянешь — сердце замирает!
На самом краешке откоса
Лежу, прижавшись животом.
От страха дрожь, повисли косы.
Что надо в омуте мне том?
Гляжу сквозь слёзы и не знаю,
Чего хочу от той воды,
Как будто будущей беды
Пути-дороги прозреваю.
Как будто там вся жизнь моя.
Что видела? О чём мечтала?
И до сих пор не знаю я,
Что в нём так сильно волновало.
Но каждый раз, как бы впервые,
Сюда влекло на край присесть
И первых рифм слова кривые
Я обрела, конечно, здесь.
От вольных тундровых ветров,
От сильных, серых волн Камчатки,
От первых пушкинских стихов
И матери напевов сладких.

Awomja7
Хранитель маленькой девчонки,
Мой Ангел, он греха не знал.
Мой посох тальниковый, тонкий,
Земли коснувшись, прорастал.
То было дней счастливых поле.
Слегка голодных? Ерунда!
Друзья, подруги, ветер, воля!
Какое горе? Где беда?
Как пасторальные барашки
Паслись, играли на лугах,
И в белоснежных завитках
Мои беспечные кудряшки
Чесали ветры. Посох мой
Всегда привычно был со мной.
Сугробов зимние заносы —
Обитель замков и дворцов,
Творенье авторов курносых.
Пора безгрешных детских снов…
Но полон мир грехов невольных
И я не тем путём пошла:
Тропа от первой парты школьной.
Меня к забвенью повела.
В тот год тряслась земля от стона —
Ведь умер Сталин! Боль и страх!
А я, как белая ворона,
Живу с молитвой на устах.
Девчонки, братья — все ребята,
Подруги бывшие мои,
Давно уж были в октябрятах.
Терять так больно было их!
Конец поры моей счастливой…
Вошла в судьбу мою тогда
Непослушания беда —
Дань безотцовщины тоскливой.
Вот первый мой поступок дерзкий,
Вот появился грешный страх:
Свой первый галстук пионерский
Трусливо прячу я в дровах.
Утомлена недетской битвой,
Я надеваю галстук свой.
В борьбе с Иисусовой молитвой
Я проиграла первый бой.
В душе сломался стержень главный,
А мир серей и проще стал.
Мой посох, столь живой недавно,
Корней уж больше не давал.

Слава давшему нам дорогу!
Слава давшему посох в друзья!
Слава песне, и слава Богу!
И строфе, что слагаю я.
С ними мне веселей идётся.
С ними я ничего не боюсь.
Ну, а если упасть придётся —
Посох есть. Обопрусь. Поднимусь.

Глава 2
УТРАТА

По серым волнам
Отчаянный зайчик
Скачет, скачет.
Плывёт по Камчатке
Белый трамвайчик.
Девочка плачет.
Чувствует, чувствует
Кожею всею —
Что-то случится!
В углу, за канатами,
Брошенный ею,
Посох пылится.
Плавно кружась,
Сквозь высокие Щёки,
Трамвайчик плывёт.
Стала зелёной река
И глубокой —
Здесь поворот.
Берег чужой.
Сундуки, чемоданы,
Горечь прощанья.
Это — Ключи.
Домик маленький, странный…
Вот и свиданье!
Трамвайчик ушёл
И посох уплыл.
Всё изменилось.
Кашель проклятый,
Убавилось сил —
Что-то случилось.

Вот школа, парта, новые друзья.
И жизнь совсем какая-то другая.
И в ней никак не приживаюсь я,
Задумчивая, странная, чужая.
Заика я. И потому одна.
Учителя и нудные уроки.
И вновь стою с тетрадкой у окна
И в кружева опять сплетаю строки.
Проблемы взрослые: вот снова гонит мать
Со свету вон — проклятая чахотка,
Не хочется никак её терять.
Об этом даже думать нет охоты.
Но мысль пришла и не даёт покоя.
Стою, молчу, уставившись в окно.
От всей семьи осталось только трое.
Все выросли, разъехались давно.

Но лето за окном. Моя Икрянка*.
Мой новый мир, девчонки и друзья.
И из постелей тёплых спозаранку
За вёсла и — айда! А с ними — я.
Большие дни с короткими ночами
На вольной воле было чем занять:
Искать в лесу потерянное знамя
И в казаки-разбойники играть.
Лапта и чехарда, и чижик прыткий,
И матери помочь, и всё успеть.
А на скамейке у моей калитки
Столь песен спето — век не перепеть!
Наш мир огромный, добрый и суровый
Всегда прекрасен. Это мне ль не знать!
Из тоненькой берёзки посох новый
Дала мне в руку на рассвете мать.
И мы пошли топтать леса и горы.
Жара к полудню, комары, мошка,
И режут плечи лямки от мешка.
Но посох мой, такой живой и спорый!
Вот бугорок, в него воткнутый кол:
Здесь делаем шалаш. Устали ноги.
У матери захлюстанный подол
Сырой травой и пылью от дороги.
Наш ужин скуден. Вечер. Мёртвый сон.
В реке визжат и плещут медвежата.
Вновь солнце покатилось колесом,
И мы идём, усталые, до хаты.
Едва ползём с добычею назад.
День неуёмно жаркий, ясный, звонкий.
Ведро в руке — камчатский «виноград»,
В мешках заплечных — летние опёнки.
В сарае визг — наш скот хозяйку ждёт.
По мне скучают вёдра с коромыслом —
Водички ждёт огромный огород,
А солнце — как прибито в небе чистом.
Проходит день мгновенно. У реки
Мальчишки, братья — рыбу промышляют,
Из речки поднимают топляки —
Для зимних дней дровишек запасают.
А нам с утра опять идти в дорогу.
Жара и гнус. Но манит запах ёлки,
На берегу родной шалашик ждёт
И сладкий сон в душистой травке колкой.
И вёсла, и река, усталость дня,
И огород с родной морковкой-репкой,
И вёдра, и мешок к зиме меня
Создали вновь упругой, сильной, крепкой.
Я полюбила посох и дорогу,
И взгляд в бездонный неба потолок.
И перестала кашлять понемногу
Да кровью в носовой плевать платок.
Но, осень, осень! Ты не зря с тех пор
Меня всю жизнь тревожишь беспричинно!
Ускорила ты мамину кончину.
Мне помнится последний разговор:
— Вот посох твой. Он крепкий — из берёзы.
Иди смелее и ищи свой путь.
Не плачь, дитя! Скорее вытри слёзы!
Да мать свою в дороге не забудь!
Я чувствую, нет, знаю — Это скоро!
Но не хочу, не смею Это знать!
Как из-под ног уйдёт земли опора?
Не спросят нас, когда пора терять!

Ах, Новый год! Ах, белая зима
С твоими злыми, длинными ночами!
На Новый год покинула нас мать.
Вот и ушла опора под ногами!
Защитный шок. Затмение ума:
Ни слёз, ни трепета души у ямы стылой!
Остался крестик на боку холма
Оставленной, заброшенной могилы.
Не знаю, что стряслось со мной тогда,
Какая мною овладела сила:
На долгие, на долгие года
В тот страшный день я плакать разучилась.
Вот мир огромный. Я совсем одна.
Стою, молчу у жизни на пороге
И никому на свете не нужна.
Вот наказанье за забвенье Бога.
Вот посох почерневший твой — иди!
Плати за то предательское скотство!
Физическая тяжесть — там, в груди,
Жжёт ощущенье горького сиротства.

Слава Богу, что ждёт с терпеньем!
Слава песне — поможет идти!
Слава посоху — ни на мгновенье
Он тебя не оставит в пути!
И гитаре — попутчице новой,
Что умеет так душу согреть!
Добрым людям, что в час суровый
Хлеб протянут, помогут допеть!
Золотым, холодным рассветам,
Небу, солнцу, вершинам крутым!
Слава жизни! Попутному ветру,
Чтоб шагать веселее с ним!
IMGP8478
Глава 3
ИНТЕРНАТ

Вновь летом звонким
От сопки к речке
Идёт девчонка.
Нарезал плечи
Мешок с добычей
Да хлебом-солью.
Смирясь с привычной,
Знакомой болью,
Смирясь с жарою
Да комарами,
Идёт тропою,
Идёт лесами.
Девчонка видит,
Девчонка слышит:
От каждой речки
Прохлада дышит,
От каждой ветки —
Уют знакомый:
Своё, родное!
Боль в горле комом…
Воды с ладони
Да ягод горсть.
Иди и помни —
Ты только гость!
Вращай ногами
Планеты твердь.
Шалашик мамин
Сломал медведь.
В посёлке где-то
Твой старый дом
Не шлёт привета
Родным окном:
Собака злая,
Чужой уют…
Судьба такая —
Тебя не ждут.
Задать вопросы —
Принять ответ
Совсем не просто
В тринадцать лет.
Где песни петы?
И где семья?
Девчонка эта
Сегодня — я.

Приятно ли собой сестёр неволить,
Везде быть лишней много дней подряд!
Меня, устав, как будто мяч, футболить,
Спихнули в Усть-Камчатский интернат.
Из дома в дом всю зиму проскитаясь,
Озлобилась и потеряла страх.
Привычно от потерь и бед спасаясь
В фантазиях да песнях и стихах.
Не плачу. Никогда теперь не плачу.
Не гнусь от слов. И не боюсь штормов.
И прячу, глубоко на сердце прячу
Свою святую первую любовь.
Мой Сашка, не сказавший даже слова,
Как тень моя шагавший вдалеке,
Пусть ничего и не было такого,
Ты навсегда остался в уголке
Моей души. Поруганная святость,
Не знавший поцелуя тихий свет,
Оторванный насильно, безвозвратно.
Тебя давно и на земле уж нет!
Каникулы. В Ключи*, как на свиданье,
Спешу. Всё перепутано в уме.
Но знаю, что приеду для прощанья
И с детством, и с могилкой на холме.
И вот иду. Со мной мой посох верный,
Мои друзья меня в посёлке ждут.
Не всё так страшно, горестно, наверно…
Прекрасных много впереди минут:
Вечерний свет, закат, гитары звон,
И вечерами тесно на скамейке,
И лебедей летящих длинный стон,
На пне опят весёлая семейка,
Глубокий ключ и белки цокот звонкий,
И старая, развесистая ель…
И в голове растерянной девчонки —
Реальности с фантазией коктейль.
Слова привычно в рифму заплетая,
Брожу без страха по лесу одна,
И жизнь вокруг понятная, простая.
От птичьих песен стонет тишина.
Вот паутинки по ветру летают
И первый золотой в берёзах лист,
И ягодника в небе первый свист,
И первая пичуг собралась стая.
Уж скоро ветры с листьями запляшут
Свой чардаш Монти. А меня назад
Отправят. И на целый год запрячут
В постылый Усть–Камчатский интернат.

Опять трамвайчик, длинная коса,
Прибойка и маяк, и непогода…
Порог архитектурного урода,
Вовек тебя б не видели глаза,
Мой интернат! Хочу всё время есть!
Чужая школа, дети — всё чужое!
И в одиночестве нигде ни лечь, ни сесть!
Рыбозавод, маяк да шум прибоя.
Отгородясь стеною отчужденья,
Упрямо создаю свой новый дом!
Вот чемодан, мой скарб немудрый в нём:
Тетради, кукла, форма и печенье.
Со мной гитара — не страшна «тюрьма»!
Родные книги в тумбочке облезлой:
Беляев, Голсуорси и Дюма,
Учебники… И чтоб ко мне не лезли!
Семь девочек нас в комнате одной:
Возня и слёзы, тайны и измены…
Я ухожу в мир, сотворённый мной,
С проделанной отдушиной на сцену.
Пою, играю, спрятавшись в обмане:
Фантастика, стихи взахлёб и спорт…
А мамин посох, спрятанный в чулане,
Давно мальчишкой непутёвым спёрт.
На сцене принимали в комсомол,
Снимали красный галстук. Волновало!
Затих в груди духовный мой раскол
И памяти о Нём в душе не стало.
Какая Вера? Боже мой, смешно!
Есть Партия! Преддверье Коммунизма!
Гагарин! Космос! Комсомол! Кино!
Все блага и пути социализма!
О, юности, о, глупости тюрьма!
Незримо сердце продолжает битву:
Когда накроют страх, беда и тьма.
Опять твердишь Иисусову молитву,
Что в помощь подарила тебе мать,
Настойчиво вбив в детское сознанье.
Она ещё не раз поможет встать
Тебе, упавшей, Божье ты созданье!
Ну, а пока вперёд, задрав штаны,
За комсомолом, как учил Есенин,
С тобой, патриотизм родной страны,
На штурм полей и слякоти осенней.

Култук*. Безлюдье. Озеро большое.
Зелёная, солёная вода.
Да поселенцев полупьяных двое.
Копать картошку привезли сюда
Нас, школьников, восьмые классы. С нами
Преподаватель, женщина-физрук.
Сентябрь с его холодными ночами
И философское безмолвие вокруг.
Усталость, грязь. Водичку в ручейке
Прихватывает льдом — простыть в два счёта!
Мы, глупые, одеты налегке —
Ненaдолго приехали работать!
Забыли нас. Умчался катерок.
Ни связи, ни дорог. Продукты съели.
В сарай дырявый, сбитый из досок,
Ночами звёзды холодно смотрели.
Постель из сена — пышная перина!
Ложились плотно, чтоб друг друга греть.
И всё равно девчонок половина
К отбытию успела заболеть.
Но юность… Вечера. Костёр высокий
Нас грел. И песни, игры, шум и гам.
И танцы под гитару. Из осоки
Взлетали часто утки по утрам.
А я, с рассветом, пожевав картошки,
И в руки палку по привычке взяв,
Иду за поле, за лесок, к морошке.
Присяду где-то, посижу, устав.
Замёрзла и осыпалась, родная.
Да не за ней я приплелась сюда.
Но тишины ищу, но возвращаюсь.
И думаю: откуда я? Куда
Стремиться мне из этого болота?
Пора ли что-то в жизни изменить?
И тяжело, и страшно. Нет охоты.
Но тянет и зовёт дороги нить.
Но что-то гложет, гложет мою душу!
Я думаю, скитаясь до зари.
Вот вечер. Танцы. Сердца вопль задушен
Под звуки милой «Маленькой Мари»
Моей гитарой. Боль от напряженья
В уставших пальцах. Кашляю опять.
Простуда на губах. И униженье —
Покинутость и брошенность вопят.
Назавтра катерок, чихая дымом,
Баржy с картошкой, нас и всякий хлам
Повёз. И берега поплыли мимо….
Мы, наконец-то, снова по домам!
С прибытьем не замедлила расплата:
До зрелых лет висел Дамоклов меч
Над головой — туберкулёз проклятый,
Чужая подлость — груз для детских плеч.

Култушную свою подругу — палку
Всю зиму чищу, отстрогав ножом.
Пора мне в путь! Пора! И ног не жалко,
И страха нет, и солнце колесом
К весне, к теплу решило покатиться.
Два платья новых от сестёр — тебе!
Я еду в Город*, где-нибудь учиться.
Серьёзный поворот в моей судьбе!

Слава юности! Слава рассвету!
И надеждам и светлым мечтам!
Слава солнцу! Попутному ветру!
Голубым и зелёным волнам,
Что песок на прибойке ласкают,
То бегут, то исходят на нет!
И песку, на котором, я знаю,
Неомытым остался мой след!
Слава Богу! И слава терпенью!
И дороге, которой иду!
Слава каждому в жизни мгновенью!
Слава счастью, которого жду!
908 Глава 4
ШЕСТИДЕСЯТЫЕ. ПЕТЛЯ

Бегут, бегут
Горбатые волны
За горизонт,
Белою пеной
И гневом полны.
В старый мой зонт
Хлещут наотмашь
Острые струи —
Дождь и тоска,
Томительный страх
И смущение: жду я —
Что там и как?
Вот и погода —
Стихла, родная!
Звёзды зажглись.
Чёрные воды.
Тихо. Нет чаек —
Спать улеглись.
Полморя на лоне рассвета
Зажгла золотая заря.
О, «Гоголь»*! Посудина эта
Ещё не забыла царя!
Он так безобразно болтался —
Кто был и здоров, тоже слёг,
Когда он в волну зарывался
И кренился с боку на бок!
Два дня нас безбожно качало:
Причал под ногами плывёт.
Четырнадцать. Много ли? Мало?
Ну, это уж как повезёт.

И вот он, Город. Он меня встречает.
Иду к сестре на временный приют.
А в небе тополиный пух летает,
И солнце, и везде цветы цветут.
Никольская*. Берёзы ствол висящий.
Стою на нём. Внизу крутой обрыв.
Над бухтою душе моей парящей —
Восторг и страх! Лечу, про всё забыв!
Впервые вниз гляжу на мир с вершины,
Пусть небольшой пока — всё впереди!
Вулканы и закат. Покой былинный.
Огромный мир! За посох и — иди!
Авача и Вилючинск, Сельдевая*,
Горбушки сопок, лето — благодать!
Полёт души и тела! Мне у края
Так трепетно и радостно стоять!
И ново, и знакомо — всё так странно!
Что потеряю здесь и что найду?
Но эти сопки все, до океана,
До осени, конечно, обойду!
Я с этих пор безумцев понимаю,
Безжалостно отдавших жизнь свою
За взгляд единый, что ты вниз бросаешь,
Поднявшись вверх и стоя на краю.
Да, сколько их за жизнь, больших и малых
Вершин упрямых под ноги легло!
За это я своих костей усталых
Не пожалею, как ни тяжело!

Промчалось вмиг с экзаменами лето.
Общага на Мишенной*. В окнах свет.
Студентка я, и нравится мне это,
И никаких сомнений больше нет.
Да, голодно. Да, кое-как одета.
Да, двадцать рэ — стипендия моя,
И к ней, родимой, горестно и тщетно
Три долгих года привыкала я.
Но вот же, вот она, моя дорога!
И видно мне, куда она идёт.
Три года потерпеть… да ради Бога!
Там, впереди, маячит поворот.
Работа. Жизнь какая-то иная…
Мечты! Свой дом, уют, своя семья!
За них терпеть и горем не считаю.
Раз надо — потерплю и дольше я.
Студенчество и юность — разве мало!
Невинные забавы и грешки.
Концерты, лыжи — время убегало!
Занятия, экзамены, стихи.
Картошка и костры, гитара, песни —
Огромный, светлый мир! Мои друзья…
Что может быть для юности чудесней?
Своих невзгод не замечаю я.
Походы в горы, пафос и любовь
Святая, неподдельная к Отчизне!
Я Русская! И закипает кровь.
И верится в слова о Коммунизме!
Да, верили! Не так уж он далёк
Хрущёвский Коммунизм в восьмидесятом!
(Да, слава Богу! Доползти не смог —
Уж на дворе — две тысячи девятый!)
Пусть нищеты, болезней — не избыть!
И чёрный хлеб с водой — твой скудный
завтрак.
Но грела душу, помогая жить,
Мечта в коммунистическое завтра!
Каникулы. Промчался год, как сон.
Он весел был, хоть и, отнюдь, не сладок!
Тогда за безобидный чарльстон
Нас гнали, как заразу, с танцплощадок…
Огромное и чистое тепло
Я как всегда в стихи и песни вылью.
И посох зеленел, и время шло,
И за спиной росли, шуршали крылья!
Лишь очень глубоко, на самом дне
Восторженности юности щенячьей
Забвенье Бога мучилось во мне,
Не беспокоя памяти ребячьей.
Но как без Бога человеку жить!
Во глубине души, не знавшей Храма,
Сама сумела идола взрастить,
Шагая к своей гибели упрямо.

Родное общежитие на лето
Закрыли. Переехала к сестре.
Не очень-то ей нравилось всё это!
Но, впрочем, не о том сегодня речь.
Знакомый двор, весёлые подружки,
Со мной мой посох. Рядом поле, лес.
Свобода, лето полное чудес!
Здесь, во дворе, меня увидел Лушкин.
Красивый парень, Вовка из Артёма.
Он в мореходку нашу поступал.
Жил рядом, возле сестринского дома.
Он идолом на много лет мне стал.
Влюбились оба, насмерть и с испугом.
В пятнадцать лет у мира на виду
Я потеряла разум. Друг без друга
Жить не могли. На радость? На беду!
Не расставались. С первыми лучами
Рассвета Вовка под окошком ждал.
И вновь Земля вращалась под ногами.
И спины грел песок у дальних скал.
Хлестали по щекам в пути берёзы,
Вершины сопок нежились у ног.
И каплю крови от колючей розы
С руки моей слизнул мой новый бог.
Смеялись оба — жертвоприношенье!
О смысле слов я думать не могла.
И за одно такое вот мгновенье,
Не думая бы душу отдала.
О, океан! Что может быть чудесней
Для двух вконец свихнувшихся ребят?
Мы у костра, обнявшись, пели песни,
Одной гитары струны теребя.
О, как звенели, пели эти струны!
Какою страстью ласковой полны!
Как, осыпаясь, уносили дюны
Нас к языкам ласкающей волны!
Мелькнуло лето. Тяжкий день пришёл:
Он в мореходку, я — на своё место.
Но в жизнь мою, как в масло, нож вошёл.
Шестнадцать лет, и я уже невеста!
И каждый день на новое письмо
Пишу ответ, помадою целуя.
Чтобы губами он коснуться мог
Оставленного следа поцелуя.
Забыла мамин напрочь я наказ.
Сгорел мой посох у сестры в титане.
Его сменила крепкая рука —
Теперь она вести вперёд нас станет.

В минуты редкого покоя и забвенья,
Беру листок и карандаш простой,
И оживают образы, виденья —
Создания фантазии больной.
Огромные глаза через волну
И шеи длинной поворот изящный,
Вот океан, волна, вот я тону,
Вот взгляд живой и острый, очень страшный.
А вот дорога, свитая в спираль,
Меж звёзд небесных лик какой-то дивный,
Вот горы — облака уходят в даль.
А вот урод, горбатый и противный.
Их взгляды на тетрадях, на полях,
На корках книг, испорченных навеки…
Однажды оживут в моих стихах,
Заговорят все эти человеки.
А после, в день рожденья, в тридцать лет,
Сложу в костёр я все свои созданья.
Сожгу. Зачем? Я не нашла ответ.
Возможно — жест, как с юностью прощанье!
Ну а пока рисую и пою.
И часто с удивленьем замечаю
Какую-то особенность свою.
Что от других я сильно отличаюсь.
Не только тем, что сирота, одна,
А просто так, на прочих непохожа.
Невидимый на мне какой-то знак.
И чувствую, как ящерица, кожей!
Заика я. Гитара. Голос дивный,
Чувствительность и странность, и стихи.
(И, в общем-то, довольно неплохи,
По молодости, может, чуть наивны.)
Мои скитанья по лесу, во тьме,
И грусть, и молчаливость… Вероятно,
Не понимал никто. Признаться, мне
Самой всё это было непонятно.
И только Он всегда всё понимал.
Он был — как я! И чуткий, и ранимый.
Всё чувствовал, всё видел, разделял.
И потому стал мне необходимым.
Учиться, правда, стало тяжелей:
Мутился разум, уходили силы.
Но, впрочем, я всегда легко училась.
Уж как-нибудь закончить поскорей!
Тоска и голод, редкие свиданья,
Хотелось приодеться хоть чуть-чуть.
С питанием… Да, ладно, как-нибудь!
У двери скоротечное прощанье…

Однажды летом, странствуя одна,
В Коряках я на кладбище попала.
Цветы и пенье птиц. И тишина.
Не знаю, что тогда со мною стало?
В руках охапка полевых цветов
И ощущенье странного восторга,
И от любви трепещет каждый орган,
В ушах далёкий звон колоколов.
Откуда? Ничего не понимаю!
Под каждый крест один цветок кладу,
Смеюсь и плачу, что-то всем желаю,
Надгробия читаю и иду…
Я вас люблю, родные, спите с миром!
Для вас пути закончились навек!
Тебе, Артём! И вам, Сергей и Ира!
Вам тоже, безымянный человек…
Не знаю, сколько времени так длилось.
Охапки трав! Домой идти пора!
Я с кладбища ушла, в траву без силы
Упала и уснула до утра.
Промокнув и озябнув, с первым светом
Я припустила по полю бежать.
И ни одной живой душе об этом
Доселе не рискнула рассказать.
И только щуплый, маленький старик
Меня мог видеть в этот день прошедший.
Но если он увидел этот миг,
То счёл меня навеки сумасшедшей.

Я знаю — это было не напрасно.
Чей это дар? И как его принять?
Впервые ощущение контраста
Души и мира нелегко понять.
Вот лестница с Мишенной, на проезд.
Темно. Куда бегу одна? Неважно!
Какой-то тип пристал ко мне — подлец!
Стал лапать молча, гнусно так и страшно.
Рванулась вверх. О, Господи, прости!
Откуда вдруг Иисусова молитва?
И никого не стало на пути.
И, значит, в сердце не стихает битва?
Сквозь мрак сознанья Ангел постучал:
Очнись от сна, несчастное созданье!
Прошла беда — и голос замолчал.
Я снова за любовь и за свиданья…
И Комсомол. И Ленин на груди
Свой профиль идольский в значке увековечил.
И в сердце идол. Боже, подожди!
Я сплю. Ты спишь? Ну, спи! Но путь не вечен.

И вот он, шестьдесят четвёртый год.
Со мной за партой Нина Харитошка.
Каникулы прошли. Поля, картошка —
По расписанью так же всё идёт.
Учёба, Вовка, кашель и усталость.
Ансамбль, концерты, танцы и кино…
И до конца совсем чуть-чуть осталось.
Всё хорошо? Нет, маленькое «но».
Бреду по Городу. Зима. Но сыро, слякоть.
В обувке дыры — пальцы месят снег.
Так голодно, что хочется заплакать.
Заплакала б — ни слёз, ни денег нет.
Куда иду? К кому? И кто поможет?
Где б на дороге этот рубль найти?
Опять туберкулёз сосёт и гложет.
Неужто не осилить, не дойти?
Совсем чуть-чуть! Да где ж мне взять
терпенья!
Рубля б хватило раз в два дня поесть
На камбалу горячего копченья
И овощную смесь за сорок шесть…
Не жалуюсь. Не плачу. Возвращаюсь.
Учу уроки. Тяжко! Кто бы знал!
В казённую постель. И засыпаю.
И хлеб в руке — кусочек кто-то дал!
Но… Стук в окно — опять Володя Лушкин!
Раз ты рабыня, так терпи позор!
Две головы на маленькой подушке…
Сама себе суровый приговор
Я вынесла. И утром на занятья
Не ухожу. Висит моя петля.
И голоду, и Лушкину — проклятья!
И стул ногой сама толкаю я.
Рвануло. Тьма. Не выдержала вьюшка!
На пол затылком. Рано уходить!
И рвётся в дверь по комнате подружка…
Но, Боже! Как не хочется мне жить!
Смиряюсь. Рано. Воля не моя!
Терпи. Хлебай позор, раз виновата!
Лечусь: антибиотик, паск… И я
Давлю, давлю туберкулёз проклятый!
Сестрица вдруг подкинула деньжат!
И дал профком бесплатную путёвку.
И потеплели взгляды у девчат,
И в окна не стучит любимый Вовка.

Совсем не вижу. Больно. Тяжело.
Не лечится любовь! Она безвинна!
Молчит, молчит оконное стекло —
Оторвана от сердца половина.
Его друзья-ребята говорят,
Что за прогулы и ночные ходки,
Что за любовь и гнусный сопромат
Он исключён из милой мореходки.
Опять причал. И шум призывников.
В толпе гудящей крик и смех сквозь слёзы.
По сходням понеслась поверх голов
Одна, как кровь, сияющая роза.
Сквозь крик охраны, сквозь толпу и страх,
Ко мне прорвался допризывник Лушкин.
Два горя в перемешанных слезах
Не слышали б и даже выстрел пушки!
Вдруг стало пусто, тихо возле нас.
У женщин на глазах немые слёзы.
Лишь хрустнула, запутавшись в ногах,
Несчастная, раздавленная роза.
Солдат-охранник открывает рот,
А звуков нет! Трясёт меня за плечи.
Его опять ведут на пароход,
А я молчу — дышать и плакать нечем.
Не вырвется никак из сердца крик.
Кого виним? Кого возненавидим?
Мы знаем — это наш последний миг:
Мы никогда друг друга не увидим.
Ведь это не любовь — стряслась беда!
Всё отняла, до малого мгновенья!
В реальности такая страсть всегда
Несёт в себе самоуничтоженье.
Хотелось сбросить с сердца эту власть,
Забыть совсем. И жизнь начать сначала.
Мне эта цель до смерти не далась
И многое в моей судьбе сломала.

В автобусе стою. Лицо в слезах.
Заплакала! Трясёт от мелкой дрожи.
Я тупо вижу на своих ногах
Растоптанные Софьины галоши.
Рукав оторван, голова болит,
В глазах туман — доехать бы на пятый!
В груди печёт, и ноет, и щемит,
А вид дурной — потёртый и помятый.
На третий день, поднявшись в полусне,
Всё вспоминаю. Где ты, Вовка, милый?
Впервые сильно захотелось мне
Припасть на холмик маминой могилы.

Ещё два дня. Иду в овраг, на дно,
Срубить берёзку, чтобы сделать палку.
Сижу, строгаю и смотрю в окно.
Мне ни берёзки, ни себя не жалко.
Экзамены. Дипломы. Выпускной.
И палочка моя резьбой покрыта.
И снова путь ложится предо мной.
Два года. Мне в Ильпырский* на защиту.
Диплом приличный — лишь один трояк.
Совправо — это недоразуменье!
С правами у меня всегда не так!
Но остальное — просто загляденье!
Я стала ниже — сантиметр пропал!
И крылья не шуршат — пообломали.
Посудина стоит — опять причал!
Стою одна. И снова всё в начале!

Замкнут круг. Выхожу на дорогу.
Слава — посох надёжный в руке!
Слава боли! И слава Богу!
И колючкам в прекрасном цветке!
Слава времени! Слава срокам!
И камням — собирать мне их!
Слава горьким и тяжким урокам —
Мудрый опыт приходит от них!
Слава песне, что льётся в уши!
И Надежде, что в думах моих!
И слезам, очищающим душу!
И ветрам, осушающим их!
Даже если и выпить придётся
Жгучей горечи целый стакан,
Как ни гни, а берёза всё гнётся
И сильней распрямляет свой стан.
p9025037_print
Глава 5
АНАПКА

И опять по воде закачало,
По хребтам крутолобой волны
От порога чужого причала,
До порога чужой стороны.
Ветер, дождь. В темноте непроглядной
На платформу, средь мутных огней,
Разгрузили авоськой двухрядной
С парохода багаж и людей.
Через шторм, на барже до причала
Доползли. Темнота — ни огня!
Без привета Анапка* встречала,
Без любви проводила меня.

Ильпыр — коса на много километров.
Песок, бараки. Улица одна.
Ни кустика, ни травки — только ветры.
Да серость неба светит из окна.
Разваленная печь — дымит, собака!
Где воду брать? Не знаю ничего!
И в мыслях нет куда-то обратиться.
Молчим и засучаем рукава.
Почистим печь, должна же затопиться!
Проверить дымоход. Да-с, я права!
Окно отмоем, потолок побелим,
Чуть-чуть подкрасим — просто красота!
Вот только в чемодане пустота
И угля нет. Но, впрочем, перемелем!
Работы — беспросветно! Но осилим.
Жаль, от подъёмных только лёгкий след!
А на растопку всякий хлам распилим.
Я взрослая в свои семнадцать лет.

Ильпырский — мир контрастов. Юлий Ким
Царит на сцене собственной персоной:
Гитара, песни, сценки, фельетоны…
И Миша Айропетов рядом с ним:
Гипноз и фокусы. А я пою «Солдатку».
Овации. Поклонников волна.
А в комнате моей — одна кроватка
Да на стене гитара у окна.
Да табурет косой. Да жуткий холод.
Работа — бухгалтерия. Рыбкоп*.
Зарплата — шестьдесят. Привычный голод.
Пальто в рассрочку. Хлеб за двадцать коп.
К весне беда — к нам первым пароходом
Нахлынула сезонников* орда:
Пьянь, драки, воровство — конец походам!
И по ночам одна — совсем беда!
Один индус, огромный, как горилла,
Какой-то синий, вечно пьяный, злой —
Кошмар до старости! Он стал ходить за мной.
Как справиться с такой нечистой силой?
Однажды в ночь проснулась — он в дверях!
Стоит, качается — открыл запор нехитрый!
Вонючий и тупой, в руке пол-литра…
С оконной рамой вынес меня страх
На улицу, на снег, в одной рубашке.
Помчалась до подруги. Брат её
Из армии пришёл. Красавец Сашка!
Увидев состояние моё,
Собрал ребят. Индуса отловили,
Внушили, ху из ху, на берегу
И сильно окаянного побили.
Домой идти с работы не могу —
Боюсь. Война с сезонниками — кашка,
Которую не просто расхлебать!
Да выручил меня всё тот же Сашка —
Решил навеки под опеку взять.
Влюбился. Мне до этого нет дела!
Устала я от страха и борьбы,
От голода и от своей судьбы.
Мне всё равно! Мне драться надоело.
Пришла домой — расстелена дорожка,
И чемодан, и на стене ружьё,
Бак с углем, на столе обед и… крошки!
Он, не спросив меня, в моё жильё
Пришёл, да и остался. Благодетель!
Не заглянул, хотя б на день, вперёд!
Я не хотела так! И Бог свидетель!
Мне просто поломала жизнь хребёт.

Скупая свадьба, так себе уют,
Проблемы, нелюбимый муж в постели,
Рыбкоп, работа — бесконечный труд!
Тягучие и серые недели.
Не отмотать, как плёнку, жизнь назад.
Она осталась где-то там, за далью.
И Вовкин серый и спокойный взгляд
Мне светит в ночь с упрёком и печалью.
Лишь стопка писем, фотка на стене,
Гитары милой трепетные звуки,
Чьи струны помнят ласковые руки…
Желанье жить чуть теплится во мне.
И только тундра в розовой морошке,
Моторка, море, утки, кулички,
Река Анапка скрасили немножко
Тупую боль запрятанной тоски.

Из моря палец — остров. Птичий гам.
Там яйца собирали для рыбкопа.
Была работа молодым ногам,
Весёлая, опасная работа!
У борта лодки мордочка нерпушки.
Смешной, усатой, мокрой… Взгляд живой
И любопытный. На носу — веснушки!
Не отогнать! А к вечеру прибой
Отмоет берег от дерьма и хлама.
Иду с воздушкой добывать шашлык
Из куличков, за кладбище, за ямы,
За пограничный пост — простор велик!
Ни сопочки, ни кустика. Равнина
Во мхах сырых и в пестроте грибов
Да ягод. Эта жизни половина
Меня смиряет с «прелестью» оков.

На кончик полуострова, что вздёрнут,
Как нос, над океанскою волной,
Я поднялась. Он чуть на юг повёрнут.
О скалы бьёт с шипением прибой.
Большие, гладкие бегут на землю волны
И шумно бьют отвесных скал бока.
И, как во все прошедшие века,
Достоинства они и гнева полны.
Гармония природы и души.
И голос дивный, чистый и высокий —
Поёт Сольвeйг! Здесь, в северной глуши,
Над морем стон, прекрасный и глубокий.
Ни страха, ни сомненья не осталось:
Под сердцем жизнь другая — не пустяк!
По Дарвину всё, вроде, создавалось
Само собой? Не думаю, что так.

И вновь зима: собачки, тундра, нарты…
Пурга барак задула с головой.
И вновь детей, оторванных от парты,
Из снежных куч не выметешь метлой.
И, как свирель в свиридовской «Метели»,
С пронзительной, нездешней красотой
Запели провода и зазвенели
От ветров злых над самой головой.
Грудной ребёнок, дочь. Зима. Пелёнки.
С прибойки лёд возили для воды.
И тяжкое предчувствие беды:
В углу мой посох, маленький и тонкий,
Всё время попадает на глаза.
Так хочется перевернуть страницу!
Над головой сгущается гроза.
С ребёнком постоянно я в больнице.
А сердце просит земляных забот,
И я берусь весною за лопату.
Добыла из-под хлама огород
И в радость роюсь в грядках, как когда-то.
Сажаю в землю первые цветы:
Анютки, ноготки — всех понемножку.
Соседи тянут шеи: «Что там ты?
Здесь не растут ни зелень, ни картошка!
В июне снег, а в августе мороз».
Ну, а они цветут, того не зная!
Корова у свекрови — есть навоз!
Редиску, зелень сею и сажаю.
И воплощаю старые мечты.
Растёт картошка! Дом, цветы и дети…
Не хочет сердце жить без красоты,
Да только ли спасут заботы эти?

Начало дня. Из суточной отлучки
В трусах каких-то и в одном носке
Явился долгожданный муж с получкой,
Зажатой насмерть в пьяном кулаке.
Переживу. Обычная картина.
От рыбзавода улица длинна —
Из дома в дом брёл, пьяная скотина,
Забыв, что дома ждёт его жена.
Храпит. Одна сижу на берегу.
Идти в постель? К нему? Умру — не стану!
Я ненавижу, видеть не могу
Его красивый рот в ухмылке пьяной.
Бессмысленные, мутные глаза…
Мне двадцать. Это много или мало?
А время не оглянется назад —
Несётся от скандала до скандала,
Разваливая глупый наш союз.

Однажды утром, рано на рассвете,
По радио звучал какой-то блюз,
Как ласковый и тёплый летний ветер.
Покачиваясь, словно на волнах,
Плыву за ним куда-то в невесомость.
Ушли обида, ненависть и страх.
Я вижу взгляд любимый и знакомый,
Взгляд серых глаз, печальный и родной,
И тот причал опять гудит толпою.
— Родная, что ты сделала со мной?
Родная, что ты сделала с собою?
Ты, жизнь свою предав в трудах бесплодных,
Плохая мать, неверная жена,
Ни строчки не создав в два с лишним года,
Во сне и наяву — всегда одна!
Два года подождать — совсем немного!
Совсем был рядом наш прекрасный мир!
Ты вышла на неверную дорогу.
Сейчас не жизнь, но похоронный пир.
О чём мечтала и чего добилась…
Опять идти и снова путь искать?
Жизнь Александра по пути сгубила:
Ему непросто будет потерять
Жену и дочь. Какой ни есть — он любит!
В глазах людей он прав — ты не права!
Не знает счастья тот, кто не пригубит
Священной Правды горькие слова.
Утерян путь. Что ж, подождём немного.
Ведь должен быть здесь где-то поворот!
Ну а за ним — знакомая дорога.
И снова жизнь, как надо, потечёт.

Днём на моторке по заливу мчались —
Сезон охоты был на островах.
А Сашка пьян. И мы опять ругались,
Не сдерживаясь в чувствах и словах.
И в перепалке, бешенной и острой,
Не понимая, где мы, что вокруг,
Он высадил меня на голый остров,
Сказав: «Домой поеду, заберу».
Я с ужасом осмыслила под вечер,
Что мне осталось здесь не долго жить,
Когда пошёл прилив, поднялся ветер
И стали камни в воду уходить.
Ещё немного, и исчезнет остров!
До берега неблизко — метров сто.
Не плаваю. Осенний холод остро
Обжёг, когда я сбросила пальто.
Шагнула в воду. Ведь прилив в начале!
Пока неглубоко, должна дойти!
Обиды, мысли, глупые печали…
Захочешь жить, найдёшь, куда идти!
Вот по колено, вот по пояс, выше,
По грудь, по шею в ледяной воде,
Уходит дно, не вижу и не слышу.
Барахтаюсь. Плыви, иль быть беде!
Огромный камень под ноги. Споткнулась.
Горит всё тело, словно от огня.
Хоть и при этом в воду окунулась,
Однако этот камень спас меня.
Дышу со свистом — холод грудь сжимает.
Ползу на землю. Ужас! Чуть жива.
Колючая прибрежная трава.
Кочкарник — тундра! Сердце… Выключаюсь.

Очнулась — Сашка, белое лицо,
Трясутся руки бешено от страха.
Одета. А на нём одна рубаха.
Погранзастава. Ночь. Моё крыльцо.
Рассказывал потом, как потерял
Мой островок. (Ушёл-таки под воду!)
Как в сумерках по берегу искал,
Не смея без меня идти к народу.
Как растирал меня, как долго нёс,
Не думал, что несёт ещё живую.
Заглядывал в глаза, как верный пёс,
Ловил слова, и жест, и мысль любую.
То был такой нелёгкий разговор!
Молчу. Он говорит. Серьёзно, трезво.
Но знает сам, что это — приговор.
И что ни говори — всё бесполезно!
Конечно, я прощу. Как не простить!
И никому ни слова. Вот, впервые
Пишу об этом. Только позабыть
Тот ужас… Никогда! Дела такие…

И вот, пришёл последний пароход.
Ни слова никому, работу бросив,
На руки дочь, за чемодан — вперёд!
И пусть меня опять по свету носит.

Слава Богу — даёт материнство
И бессмертие здесь, на Земле!
Время бег восстановит в единство
Вереницы рассеянных лет —
Слава времени, что, убегая,
За собой заставляет спешить!
Слава молодости, что помогает
В грязь упавшей подняться и жить!
Olengende4

Фото Ф. Баумгартен

Глава 6
ПАДЕНИЕ

И понесло, и понесло,
И закачало.
Лодчонка утлая, весло.
И до причала
Нелёгок путь. И по волнам
Обид и боли
Без Бога… нет, не выплыть нам —
Не хватит воли.
Кричи, зови: я здесь зачем?
Но нет ответа.
Да, нет, не нужен он совсем,
Мне город этот!
Асфальта серая тоска…
И память душит.
Полоска мокрого песка
Тревожит душу.
Чужих углов уют скупой,
Чужие люди.
Работа — дрянь!
Но дочь со мной.
И — будь, что будет!

Мечты смешные — дом, семья, уют,
Как песня деревенская, простая.
Да где оно? Где ждут меня? Не ждут.
Нигде не ждут. Я это точно знаю.
Но вот чуть-чуть, и обрету тропу,
Что выведет из тупиковой чащи.
Да, где она? Где этот верный путь,
И с ним мечты об этом самом счастье?
События и люди — всё не то!
Тоска и грязь, ошибка за промашкой.
И мутная волна сбивает с ног:
Достал-таки и здесь — приехал Сашка!
Мороз и снег. Холодное жильё.
Стоит озябший, без шарфа и шапки.
Зачем ты здесь, о, горюшко моё?
Зачем мне снова филиал Анапки?
Глухая беспросветность бытия,
Потеря драгоценного мгновенья.
Напрасно всё! И я — уже не я.
И началось обвальное паденье.
Муж пьяница, работа, дочь — одна.
Скандалы, и зараза, и больница,
И чашу боли не допить до дна.
И глупостей тупая вереница…
Всё! Не могу! Прости меня, Земля!
Не вырастить мне сада, как мечтала!
На деревянной лестнице — петля.
На шею. Боль. Удушье. Закачало.
Очнулась. Задышала. Боль и страх.
И взгляд наверх — обрезана верёвка!
Презренья нож в разгневанных глазах.
Знакомый взгляд. Уйди! Неужто Вовка?
Нет, Александр. Не гнев, а только страх.
Об лестницу разбитое колено.
Откуда-то журчит сквозь шум в ушах
Мазурка незабвенного Шопена.

И вот, впервые за короткий век,
Я залегла на долгих две недели.
Просеиваю мысли в голове,
И мне они до смерти надоели!
Оставил Бог, не принял даже бес.
Но мне себя ни капельки не жалко.
И вот, ползу на сопку, в ближний лес,
Чтоб вырезать рябиновую палку.
Мы уезжаем. И зима прошла.
И посошок мой, крепкий и душистый,
Очищен, отшлифован добела,
Покрыт резьбой и лаком золотистым.
Опять пишу. Проснулось столько тем!
Берёз бегущих трепетные тени…
В машине, по пути, не знаю кем,
Навек украден мой Сергей Есенин.
Не хочется на прошлое взглянуть.
Не из-за страха — просто отболело.
Опять ищу потерянный свой путь.
До остального попросту нет дела.

Мы в Мильково*. Год шестьдесят седьмой.
Пора метаний, поисков, сомненья.
Период жизни глупый и пустой.
Но и начало самоутвержденья.
Развод. И он уехал, наконец!
Но дочь забрал. Уехал вместе с нею.
Амебно-упрощенный образец,
Мой груз, бедой повешенный на шею!
Сосала, грызла горькая вина —
Как дочь забрать? И где искать покоя?
Тепла не излучая, как луна,
Холодной стать, лишь отражать чужое.

Здесь многое ещё произошло
И кануло в века. Ушло — не жалко!
Антоновка* и старое весло,
И юркий бат, Валагино*, рыбалка.
Здесь Коля Баев — Партии оплот,
В её ряды нас принимал когда-то.
Да Бог отвёл, всё зная наперёд.
Здесь был концерт — и слушали солдаты
В глухом лесу баян на пятачке.
Я «Валенки» руслановские пела.
Кукушка подпевала вдалеке,
И трясогузка на ветвях вертелась.
Здесь был Серёжка — радость и беда,
Загадочный, как кольца у Сатурна,
Застёгнутый и замкнутый всегда,
Как бюллетень чужой в закрытой урне.
Я видела, как он смотрел во тьму
Глазами зверя, полными печали.
И чьи-то пальцы детские ему
По телефону Генделя играли.
На Шапочке*, где шастала одна,
В чозениях от мишки удирала,
В гнилую яму ухнула до дна
И посох свой от страха потеряла.
А сгинуть там… никто б и не искал.
Вот гордый и свихнувшийся умишко!
Ах, как же был напуган, как бежал
Сквозь шеломайник обалдевший мишка!
Но дочь вернула. И отца нашла.
За ручку с ней, счастливые, ходили.
Преодолеть брезгливость не смогла.
Зачем он мне? И люди говорили:
«Ослепла! Он же пьёт!» Мне всё равно.
Не помогли оладушки в сметане.
Да, сколько ж мне болтаться суждено
В своём дерьме, как карандаш в стакане!
Опять не тот, не так, не то, не те!
Устала я терпеть твои упрёки!
Ах, Лушкин, пропади ты в темноте!
Так надоели мне твои уроки!
Ушла со сцены. Бросила писать.
Не строится в душе никак, хоть тресни!
Одно спасенье — по лесу блуждать,
Да держат на плаву земля и песни.
И, наконец, поддавшись омерзенью,
Под мышку дочь и, прямо в чём была,
Я по чужой душе, как по ступеням,
Работу бросив, снова в путь ушла.
И, пьяного, сопливенького мужа
Оставив, как захочет, пропадать,
Вновь измеряю городские лужи.
И робко начинаю понимать,
Что от себя бежать — пустое дело!
А коли так, что делать, как мне жить?
Семья, уют — всё вздор, коль не сумела
О чём-то главном вспомнить, сохранить.
Любви вселенской? Верности до гроба?
Искала долго. Ну, и что, нашла?
Душе заблудшей, потерявшей Бога,
О Нём бы вспомнить! Вот ведь, не смогла!
Себя жалея днями и ночами,
Не жаль погибшей, как в любом бою,
Чужой души, растоптанной ногами.
Но, впрочем, что ж, топтали и мою.

Исполнится мне скоро двадцать пять.
Из близких — только давняя подружка.
Но я комфорт умею создавать
Там, где сей день лежит моя подушка.
Могу помочь и другу, и врагу.
Мужская или женская работа —
Я многое умею и могу
И не боюсь усталости и пота,
Стараюсь не зависеть от людей,
Терпеть нужду без жалобы и страха
И не терять рассудок от вещей:
Мне более к лицу идут рубаха
Да старые рабочие штаны.
Я в них красивой выгляжу и стройной.
Богатых тряпок нет и не нужны.
Вот только не умею жить спокойно.
Вот только что-то носит по земле…
Чего искать мне, обрывая корни?
Мне нет покоя в радости и зле,
Поскольку позабыт Властитель Горний…

Ах, Мильково, сгори, остынь в золе!
Мне не забыть тебя, как не стараюсь.
С тех пор я это место на земле
И не люблю, и помнить не желаю.
Но хорошо, что ты на карте есть —
Немой укор, вины напоминанье.
Исток спасенья начинался здесь
С самооценки и самопознанья.

Слава посланному искушенью,
Что научит себя побеждать!
Слава каждому в жизни паденью!
Ведь оно — добрый повод вставать.
Слава этой земле, что в ладошке,
Согревая любовью, держу!
Слава свету в бессонном окошке —
Им одним на земле дорожу!
Слава новым ветрам и тревогам —
Что в покое жиреть не дадут!
Слава долгим и трудным дорогам,
Что однажды домой приведут!

см. продолжение.

Один ответ в “Пути – дороги.Поэма.Главы 1-6.”

  1. Николай Чекин:

    Не искушен в поэзии, но начал читать и понравилось. Здорово, что обе части поэмы запустили вы сразу, а то жди волнуйся, что поэт решит публиковать, или … а то были случаи в мировой литературе. Читателем советую во избежание скачать сразу обе части, а автора поздравляю с удачей.

Ответить

Spam Protection by WP-SpamFree