Архив рубрики ‘Рассказы’

Про жизнь

Вторник, января 17, 2017

            Ранняя весна. Такое радостное, долгожданное, но очень нелёгкое  для крестьянства  время. Коротенькое наше северное лето подгоняет  тебя с хворостиной в руках, подталкивает в спину: не успеешь вовремя,   как положено,  вспахать, посеять, посадить – не жди хорошего урожая.  Именно про это время говорят –  «один день год кормит». 

Фермерское хозяйство  дочери прилепилось к забору моего  обширного огорода. Рядом с фермой, как водится, выросла приличная куча прошлогоднего  и свежего навоза. Богатство неописуемых  размеров! Поторапливаюсь, ношу  прошлогодний перегной на  огород, рассыпаю его по земле – готовлю участок под вспашку.  На ферме идёт дойка – гудит доильный аппарат,  суетятся родственники с вёдрами, с вилами, с сеном, кормят и поят  свою рогатую скотинку.

            Никитка,  существо мужского рода, внук моей дочери, стало быть, мой правнук,  тоже суетится возле фермы. Он большой почитатель свеженького, тёпленького, с пенкой,  парного молочка.  Ждать нужно не малое время – не одну же коровку доят!  А аппарат один.  Существо Никитка крайне непоседливое, подвижное, любопытное, громкоголосое  и совершенно самостоятельное. Через месяц ему исполнится четыре года.  На этом основании,  он считает себя почти взрослым человеком, что  не так уж  далеко от истины.  В полтора года отроду он,  пыхтя и  потея от усердия, упорно старался вбить в доску молотком старый, проржавевший гвоздь, и с успехом закручивал  отвёрткой в подошву  кроссовок своего папы,   приличных размеров саморез.

 

И вообще, любопытный экземпляр этот Никита!   Вместе с прочими родственниками, меня как-то пригласили на  его День рождения – мужику исполнился 1 год! Никита сидел на своём детском, высоком стульчике во главе празднично накрытого стола. Перед ним стоял, как положено нормальному человеку,  обеденный столовый прибор: тарелка, ложка, вилка. Ножа, правда, ему не подали, и вилочка была детская, пластмассовая. Но,  никаких тебе  глупых нежностей виде  особого детского питания и прочего в том же духе. На тарелке его лежала горочка  домашнего оливье, рядом ещё какие-то  угощения, положенные туда по его требованию. Ел Никитка, как и положено настоящему мужику, с аппетитом и без привередливости. Ещё в четыре месяца отроду, после первого прикорма нормальной человеческой пищей, он наотрез отказался от грудного молока – не мужское это дело! К полугодовалому возрасту вовсю лопал бабушкины щи-борщи, супы и каши, отправляя  в рот при удобном случае и запретную колбаску – селёдку и прочее. В восемь месяцев он просто оскорблялся, когда бабушка пыталась накормить его  из ложечки. Отталкивал её руку, сердился. Ел, хоть и с  переменным успехом, но  совершенно  самостоятельно. В этот раз я  сидела рядом с ним за праздничным столом и наблюдала за этим нелёгким процессом. Никита, держа в правой руке свою пластмассовую вилочку, усердно пытался поддевать с тарелки кусочки непослушного оливье, был сосредоточен на этом процессе, даже слегка вспотел. Упрямые кусочки слезали с вилки  на тарелку, Никита снова вылавливал их и отправлял в рот. Я попыталась заменить ему вилку на ложку – куда как продуктивнее   будет! Никита   с негодованием  оттолкнул эту глупую ложку и принялся снова вылавливать себе пропитание вилочкой. А поскольку продолжалось это  нелёгкое дело довольно долго, а аппетит был хороший,  он время от времени быстренько брал левой ладошкой часть салата с тарелки и отправлял себе в рот – так надежнее. Потом я заметила, что  какая-то пища с тарелочки той же левой рукой отправляется на пол, под стульчик. Хотела  уже возмутиться – баловаться за столом  нельзя! Нехорошо это.  Но, вовремя заглянула под стул. Никакого баловства: под стульчиком  сидела   Динка –  комнатная собачка, из тех  маленьких, голеньких, которых можно при желании носить в кармане. Процесс питания был разработан до мелочей и вполне разумно.  Похоже, это было законное  Динкино место за столом. Такие мелочи, как  обильное присутствие на стульчике, под  собственной попой всякого оливье с колбаской, с примесью мандариновых остатков, политых сверху компотом, в расчёт не бралось – дело житейское! Таким образом, пока не опустела Никиткина тарелочка, не выпустил он из  правой руки свою  обожаемую вилочку.  Наелся сам, накормил Динку, раскраснелся, устал. Сидел на своём стульчике во главе стола, смотрел на  своих гостей и даже  слегка подрёмывал.

Самой любимой игрушкой с двухлетнего возраста был у  Никиты  пылесос. Большой, мощный, с длинным  гибким хоботом, с  лохматой щёткой на конце, он так славно рычал и чавкал всё, на что натыкался! Одна беда – папа категорически запретил подходить к розетке. А любимый приятель, пока его не воткнёшь в стенку, безжизненно валялся на полу и не хотел играть. Никита пытался как-то воткнуть вилку  длинного шнура в какую-то трещинку в стене, но ничего из этого не получилось. Пришлось идти на поклон к папе. Папа  подключал пылесос к стене, и он начинал фыркать, рычать. Счастливый Никита тащил его изо всех, невеликих ещё сил, по большой квартире, забирался в самые укромные уголки за  диваном,  под столом, засовывал его  щётку в здоровенный ящик с игрушками – трудился до пота. Иногда, правда,  голодный приятель чем-нибудь давился.  Тогда на рёв Никиты прибегал папа и  всё исправлял.

Теперь вы имеете представление об этом мальчишке.  При всех своих недостатках, он с младенчества обладает типичным, ярко выраженным  мужским характером, что в наше странное время не так уж часто случается.

            А на дворе весна.  С другой стороны участка, сразу за забором – увал, поросший березняком и тальниками, с примесью боярышника и прочей лесной мелочи. На деревьях, у  птичек в гнёздах,  полно раскрытых ртов в ожидании хлеба насущного. Тоже не самое лёгкое время для крылатых пап и мам.  Не до осторожности. В рассыпанном перегное полно всякой живности, только успевай, лови да носи! Птички меня не боятся, знают, что не обижу. Особенно забавно это выглядит при посадке картошки:  копаю четыре ямки, кидаю в них перегной, пока достаю из ведра картошку, почти в каждой ямке уже точит по хвостику. Дождевых червей на дне  навозной кучи  очень много, клубками по земле рассыпаются.  Мух в нём и всяких жучков тоже достаточно. Вот и прыгают они почти под  самыми ногами. Любят птички в это время года, когда я выхожу на просторы своего «Эльдорадо» с тяпкой или лопатою.  Слетаются, собираются в предвкушении лёгкой добычи – там, где копают землю, добыча обязательно  будет!  Тут и чечевички, и трясогузки, и воробьишки – хоть и зерноядная птица, а детей тоже червячками кормит.

           

Никиту очень заинтересовала эта птичья столовая. Бегает, руками размахивает, шумит, обижается:

– Бабушка, бабушка, почему птички  возле тебя бегают, а от  меня улетают? Я никак не могу разглядеть, что они там  во рту носят!

– Так ты же пугаешь их! Шумишь, бегаешь, руками машешь. Они с тобой ещё не знакомы.  Боятся.  Мальчишки ведь разные бывают. Обижают птичек. Ты сядь на корточки, на дорожку и посиди так тихонечко. Тогда всё и увидишь.

Послушался,  непоседа, притих. Сидит, наблюдает.

– Бабушка, бабушка,  они  твоих червячков   воруют! Такие маленькие и такие прожорливые. Куда им столько вмещается! Всё едят и едят!

– Глупый ты, Никитка!  Они же не сами их едят. У них в гнёздах полно маленьких деток. Вот они-то точно прожорливые. Весь день носят  им мамы и папы пищу, а они всё равно торчат из гнезда с раскрытыми ртами – ждут, когда им туда ещё что-нибудь положат, да  ещё и кричат, поторапливают родителей. Устают  бедные птички  с ними за  весну.

Морщит лоб и нос Никита, удивляется, возмущается:

-А чего это они такие прожорливые?  Я тоже ещё не совсем большой, но не ем же весь день непрерывно.

– Ну, сравнил же ты себя с  маленькой птичкой! Ты уже почти четыре года растёшь,  а ещё даже до школы не дорос.  И ещё долго расти будешь. А эти, маленькие, весной только вылезли из яиц, а  уже осенью им  нужно быть совсем взрослыми птицами.  За какие-то три месяца им не только вырасти нужно,  но и научиться летать и самим добывать себе пищу.  Осенью мамы и папы их уже не станут кормить.  Самим кормиться нужно будет. Иначе как же они  буду осенью улетать на  юг?  Лететь далеко. Сил нужно много. А для этого нужно много есть.

– А зачем им улетать? Пусть живут здесь. Потом подумал немного и говорит:

– Нет, бабушка, зимой снег на земле, где им  червячков добывать! А я им хлебушка принесу!

Добрая душа! Ставлю  тяжеленные свои вёдра на землю, и долго, обстоятельно объясняю мальчишке про тёплый юг,  про наш холодный север,  про птичью еду и морозы, про тяжёлые весенние и осенние перелёты. Какое-то время работаю спокойно – притих Никитка, переваривает информацию. Потом вздыхает и выдаёт следующий шедевр своей сообразительности:

– Да…  нет в магазинах для таких маленьких птиц валенок, шапок и штанов. Они же совсем голенькие бегают!  Босиком.  Холодно!

Потом ещё помолчал, посопел и говорит:

 А как же вороны, бабушка? Они ведь тоже босиком зимой по снегу  бегают? И голуби.

– Ну,  сравнил – смеюсь я –  вороны же  северянки. Они закалённые, никакого мороза не боятся. Воти ты,  будешь  тоже закаляться,  как вороны, тоже сможешь по снегу босиком бегать. И не заболеешь никогда!         

На какое-то время внимание Никитки переключилось на  дождевых червей. Без страха и брезгливости берёт пальчиками здоровенного, жирного дождевого червя и говорит:

– Бабушка, эти червяки хорошие, они  землю делают.  Их нельзя убивать.  Их тоже жалко. Съедят   птички  всех!

– Нет, милый, их много,  и они очень быстро размножаются, успокаиваю я Никиту.

– Только  голыми руками нельзя дождевых червей брать – у них слизь на кожице ядовитая.

А про себя отмечаю: молодцы родители.  Успели .

– Ой! Зачем они такие ядовитые? Они злые?

Безвинный червь в недоумении летит на землю. Я смеюсь:

– Интересный ты, Никита! Посмотри: у них нет ни зубов, ни кулаков, ни рогов, ни копыт. Как же они должны от всяких обидчиков защищаться? Вот  и дал им Бог такую защиту.  Поэтому далеко не всякие птички  едят дождевых червей, а только те,  которые имеют  в своём организме противоядие от этого яда. Поэтому, не бойся, не съедят всех червей птички. Боженька всё очень мудро  создал – и птички сыты и червячки живы.

  И вообще, никого нельзя убивать, – выдаёт Никита – пусть все живут!

Я смеюсь:

 – Пусть живут!  А сама думаю: молодец  мой Евгений! Хорошо запомнил  мой, довольно нелицеприятный  урок, когда  я застала его, маленького,  за смертоносной войной с муравьями.  Сам на всю жизнь запомнил и сына научил. Нет, что ни говори, а наши, старые  методы внушения  иногда куда плодотворней современных!

А между тем  на ферме закончилась дойка. Стих шум и суета.  Почти четырёхлетний философ Никитка весело побежал мыть руки после общения с червячками. Свежее парное молочко уже пенилось после цедилки в стеклянной банке и ожидало  своего хозяина.

             А я ещё долго  носила и рассыпала  по огороду своё «богатство» и думала о том, как же всё в мире устроено мудро и правильно!  Каждая мелочь!  И если бы чуть-чуть поболее разума  и совести нашим взрослым  человеческим головам, не было бы износу  этой прекрасной, но  уже очень больной  Земле.

 

27. 12.2016 г.

 

Поющее небо

Вторник, ноября 15, 2016

 

02dc0531a85bc6a1c315e879de646002

Если Вы не читали мой рассказ «Последний бал», то прочтите, ибо это повествование – прямое продолжение той осенней истории 2014 года, которая так взволновала и  даже потрясла меня, что нередко в долгие  зимние, голубые от лунного света ночи, стояла я у окна, вглядываясь в облачные скопления неба.

(далее…)

Обнажение

Пятница, ноября 11, 2016

_IGP6414                                 

 

Всё!  Закончились эти мокрые, грязные и тяжёлые  навозно-землянные и мёрзло-мокрецовые  осенние труды на «Эльдорадо»! Всё прибрано, очищено, унавожено, приготовлено к весне.  Управилась и с  озимым чесноком, что  было очень не просто в этом году сделать.  Площадь под чесноком большая – 2,5 сотки, участок новый, загаженный предыдущими хозяевами до крайней степени неприличия: корни осота, клевер, разнотравье, под толстым  слоем мокреца вымотали нервы и руки.  Срок  его посадки очень ограничен. Осень выдалась ранняя и холодная: с 17 сентября, почти ежедневно посыпало снежком. В перерывах – дождичком, который как зарядил в конце июля, так и расквашивал весь август несчастное глиняное «Эльдорадо».  От  непрестанной сырости оно всё за осень поросло таким обилием сорняков, что  управляться с ними было непросто. И намёрзлись, и намоклись. Последние сорняки  уже из подмёрзшей земли  пришлось  доставать. Но, в общем, со всем управилась. А что не успела – надёжно и надолго прикрыл Господь  от чужих глаз белым и, чистейшим в наших краях снегом, оставив в моей  глупой душе несколько  хороших заноз – ягодники! Оба участка малины ухожены, увязаны и уложены, как надо.  А смородина ушла под снег  в безобразном виде: уникальные сорта сладкой красной, белой и чёрной смородины, йошта, крыжовник так и ушли, заросшие сорняками, не обработанные и заражённые стеклянницей.  Кроме того, всяких недоделанных мелочей  немало  покрылось белым снегом. Весной достанется!

А пока всё! Пришло время  великого осеннего обнажения. За  весенне-летне-осеннее  время, лишённый  моих постоянных неусыпных забот, мой ненаглядный синенький домик основательно зарос пылью и всякой  угловой нечистотой. Каждый год в это время начинается великая стирка, ремонт и очистка: снимаются занавески, пледы, паласы, ковры. Всё чистится, стирается. Тщательно моются, чистятся окна, стены, потолки. Выгребается всё содержимое шкафов, делается всякий мелкий ремонт. И всё это называется – осенний шмон.  Есть ещё весенний, к Пасхе. Но, это другая история.

А  сейчас весь мой маленький домишко как бы обнажается изнутри. Чисто отмытый, избавленный от  тряпок,  покрытий и лишних вещей, он наполняется таким ярким, торжествующим светом, что я никогда не спешу водружать на свои места занавески, скатерти, паласы и прочую житейскую мишуру. А за  ясными окнами такой белейший зимний снег, что в любую ночь   в доме светло.  Вычищенные, помытые и избавленные от занавесей иконы сияют, переливаются свечением от лампады  и окон. В солнечный день всё в доме беспрепятственно  заливается таким обилием света, что тихая радость заполняет всю душу. И она сопротивляется, не хочет гладить и пристраивать на свои места всякие эти занавеси и покрытия. На полмесяца мы с ней всячески  растягиваем этот настоящий праздник света, бессовестно презирая обычаи и порядки. И даже голый, без паласов и ковров пол, кажется таким уютным и милым. Во всём доме остаётся только маленький коврик возле батареи –  неприкосновенное лежбище кота Тимура. Он без него не ложится, орёт, возмущается. А поорать он любит. А какие ночи убаюкивают нас в эти дни! В окна, и так светлые от обилия белого снега, без помех льются целые потоки лунного сияния,  открытые форточки наполняют весь домик чистым ароматом свежего белья, только что занесённого с мороза. Белые, разряженные снегом в пух и прах,  берёзы,  совершенно нескромно заглядывают  с соседнего увала  в эти же самые, ничем не занавешенные окна. Красота! Это может быть кому-то непонятно, но в такие минуты душу наполняет чувство неразрывного единства с внешним, окружающим миром, как будто исчезают стены и ты только маленькая часть, снежинка этого  зимнего великолепия.

Печально, что не все люди  понимают и разделяют такие чувства. Пришлось  как-то по нужде вызвать «скорую помощь». Приехала медсестра, сделала своё дело и  говорит:  «Что это у вас окна ничем не прикрыты? Просто жутко в доме находиться! Ночь в окна смотрит».  Домик мой стоит на отшибе, никаким боком на  прохожую и проезжую часть улицы не выходит. Сразу за забором – увал с берёзами, с других сторон насосная станция,  ферма, большой пустырь на месте снесённой старой школы. Домик стоит на возвышенности. За  забором, внизу – бассейн. Он довольно далеко от домика. Никто не ходит, никого нет.   Отчего жутко? От света? От звёзд в окне? От луны?

Но я её поняла. Это чувство некомфорта от  такого раскрытия своей  личной жизни очень близко к  трудности  первой исповеди. Уже понимаешь, что нужно. Уже есть такая душевная потребность. Но приходится с трудом переступать вот это самое чувство обнажённости, в данном случае душевной обнажённости. Как это? Чужой дядя. И ты ему  обнажи всё то, что и самому-то  себе сказать вслух иногда срамно? Никакие доводы при этом, что  ты не ему, а Богу обнажаешь,  а Он и так всё  про тебя знает, что батюшка , он только проводник, вроде одушевлённого проводника электричества –  проволочки,  но наделённый полномочиями от Бога, обычно не помогают, пока человек сам не созреет до такого решения, и  не найдёт силы переступить через это чувство.  Первая исповедь взрослого, зрелого человека всегда очень трудное дело.

Я её поняла и успокоила: это временно, вот отлежусь, всё  занавешу снова. Стирала. И действительно, занавешу, покрою, застелю, хоть мне лично этого совершенно не надо. И своих занавесок на окнах я никогда на ночь не закрываю: весной  просыпаешься – в них первая, нежная майская зелень,  летом, шумят, качаются, поют под ветрами берёзы, и осеннее золото светится в окнах и днём и ночью, до самого снега.  Висят  они так, для интерьера. А зачем тогда? Да за тем, что  другим людям от этого  некомфортно. И это – не человекоугодничество,  это –  всё та же любовь к ближнему.  Перетерпим. Весной, перед Пасхой у меня тоже будут такие вот две, а то и три недели, полные обнажения, света,  особой чистоты и свободы.

07. 11. 2016 г.

Главное состояние

Пятница, ноября 11, 2016

DSCN1259                            

 

Такая она тоненькая, но  неразрывно прочная ниточка – время!  Промелькнула весна, потянула за ниточку лето. Пришло, оно, такое  трудное и быстрое, это крестьянское лето,  завалило работой, заставило гнуть спину, кланяться земле,  зашершавело руки  и унеслось, притянув  за собой  осень. Пришла. Мокрая, холодная, неприветливая. Добавила забот и трудов, окончательно огрубила, потрескала руки и натрудила спину, сильно остройнила фигуру, подарила в утешение несколько золотых дней,  оплатила  урожаем, не скупясь, в меру  вложенных сил,  весь твой труд и за весну, и за лето и ушла, потянув за  ниточку белую-белую, всех и всё примиряющую зиму.

Хорошее это время, время осенних обострений,  время отдыха, восстановления сил, и отсыпания за все 8-9 месяцев  нелёгкого  «земляного» труда и вечной нехватки времени. Золотое время раздумий.  Наконец-то голове есть возможность  и время всё осмыслить, понять, принять или изменить. Правильно говорят умные люди, что за болезнь нужно Бога благодарить! Это же золотое время для правильных раздумий и решений! Это время, когда мы действительно можем обогатить свою душу терпением, смирением,  благодарностью   людям и  молитвой. Если ты  здоров, сыт, пьян и богат, душа становится жадной, ненасытной и неспокойной. И забывает про Бога.  А пока нас «лицом об стол»… Тогда и вспоминаем. А если тебе за семьдесят и ты человек православный, о чём думать?  Ясно –  о спасении души!  Самое время!

Лежу. На ногах грелка. Под боком тонометр. Ночь такая светлая, лунная. Тишина. Тоненько и ненадоедливо поёт и булькает термалка в  батареях отопления.  Сна ни в одном глазу – сказывается привычка к малосонному лету.  Как ни странно это звучит, после четырёх часов сна в летнее время, трудно привыкать спать по-человечески!  Не спится. Думаю о сонме  православных святых. Их очень много. Как они смогли?  Чем от нас, грешных,  отличались при земной жизни?  И вообще, что главное в свойствах человеческой души?  Я думаю, что высшее состояние  человеческой души, это тогда, когда ты спокоен и доволен. Спокоен в любой ситуации, доволен всегда и всем. Это –  самообладание плюс благодарность. Самообладание  – сам собой обладаешь, больше никто.  Право  выбора даже Господь  у человека не отнимает! Никто!  Сам выбираешь пути спасения. Все взрывные ситуации жизни происходят с участием  тех, кто непрошено,  в разной мере, обладает нами. Доволен всегда и всем, значит,  сумеешь  достойно жить и в бедности и в богатстве.  Доволен всегда и всем – в этом  есть благодарность Богу и людям. Если подумать – доволен малым, Слава Богу!  Одарит Господь и большим. Не доволен –  не оценил дара Господня. Скорее всего,  за это и последнее отнимут.  Это и по человеческим меркам нормально! Кроме того,   постоянное спокойствие души и довольство в жизни  малым  возможно только при наличии в этой самой душе любви к Богу и людям.  Если там её нет, обязательно будешь осуждать, возмущаться и требовать! А Любовь – знаем, всему основа. Никакое спасение без неё невозможно. Без любви, даже  родному человеку самой малости простить не можем. Где уж там какой-то  неизвестный «ближний»!  А, собственно, что такое эта самая любовь к ближнему?  Наверное, это умение радоваться за других, более чем за себя, забывая себя.  Если радуешься за человека от чистого сердца, простишь ему всё возможное и невозможное. И своим пожертвуешь без раздумья. Действительно получается, что главное, высшее состояние человека – спокоен и всем доволен!  Исполнение всех заповедей  включает это состояние. Другой вопрос, как этого достичь, когда раздражает чужой кашель и  всегда чего-то не хватает?

 Думаю, что в составе сонма наших святых нет ни одного человека, который бы при жизни на земле не согрешил. Один Иисус Христос,  будучи человеком, был безгрешен.

Остальные все с грехом. Они были такими же людьми, как и мы, с грехами. Если они смогли, то и каждый из нас тоже может достичь такого  же, высшего состояния души. Мы ведь такие же люди!  Свободу выбора нам всем Господь дал, ни у кого не отнял! Мы – свободны во всём, если добровольно не выбираем рабство греха! Наверное это трудно, быть всегда спокойным и всем довольным,  но возможно, если  сделать это себе целью жизни. Это, а не виллу на берегу тёплого моря.

            Если трудно, то потребует  и времени немалого. Эта тоненькая, но такая прочная нить – время! У неё ведь тоже есть последний узелок, который обрывается ещё на этом свете. Успеть бы хоть  самую малость!

       

6.11.2016 г.

 

Прощальный бал

Суббота, ноября 8, 2014

DSCN0831

Более сорока лет живу в своём маленьком Эссо на краю света, но  чтобы на Покров день земля не видела снега – такого не помню.  Долгую, тёплую, странную осень подарил  Господь в этом году Камчатке: до конца октября ни застывшей земли, ни снега. Только к двадцатому числу   слегка примёрзла  родная, и 22 октября, наконец-то, сошёл на землю снег и сразу  покрыл её хорошим, основательным покровом. Но,   большому крестьянскому  хозяйству,  да на две старые руки и одну, такую же, совершенно не молодую спину,   никакой долгой осени не хватает. Ложится снег, а у тебя и там не прибрано, и другое не сделано. Дни короткие, темнеет рано:  к семи  часам  вечера – египетская тьма. Вот и приходится надевать на голову  «шахтёрский» фонарик  и  доделывать упущенное. Так было и в ту удивительную ночь.   Большого снегопада уже не было, отдельные снежинки ещё кружились, падали на землю, облачность  высокая –  ближайшие сопки чётко прорисовывались  на фоне светло-серого неба. Ни звёзд, ни луны. Только  свет ближайших фонарей и  это изумительное  ночное  свечение чистого, белого снега, от которого  самая пасмурная ночь зимой, всё-таки гораздо светлее осенней.

На улице, за домом,  в большой  овощной мойке в виде   старой чугунной ванны с  металлической сеткой, целая гора намытых с вечера рассадников, ящиков и прочих растениеводческих принадлежностей: мелкий инвентарь, различные тяпки, царапки, рыхлители, тщательно вымытый агроспан и прочее.  Ношу  и укладываю всё это «богатство»   в сарай, на зимнее хранение. Рядом, за высоким забором – рабицей,  как всегда в ночное прохладное  время, поднимается пар от большого бассейна с термальной водой.  Поднявшись, он распадается на отдельные клочья  облакоподобного тумана, которые   подхватывает небольшой ветерок и причудливо разносит по всему небу до полного исчезновения. На смену им поднимаются  очередные  клубы  пара –  обычная, привычная  картина. Тишина, такая глубокая тишина, которая  часто  опускается ночью с первым большим снегом,  накрыла весь мир.   Даже не тишина, а какая-то  глухота природы, когда  даже    громко кашлянуть как-то неудобно, словно у колыбели спящего ребёнка.  За работой время от времени поглядываю на небо, как будто что-то  неосмысленно беспокоит. Потом замечаю: как-то странно двигаются на небе эти самые клочки  пара от бассейна, или небольшие  облачные скопления – то разбегаются в разные стороны, то быстро несутся навстречу друг другу, сливаясь в одно большое облако, в центре которого ясно видится какое-то свечение.  Наконец, до сознания доходит, что это  никакие не облака и не пар, это  что-то  однозначно живое. Бросив рассадники на  землю, стою завороженно посреди своего «Эльдорадо»,  задрав голову к небу с суеверным холодом в груди.   Да, нет, же, нет!  Вон  они –  быстро несутся обратно, то сливаясь в группы, то  рассыпаясь снова на мелкие части. Вот уже совсем близко, над  высокой водокачкой, что висит указующим перстом над моим участком. Вот снова  столкнулись в одно живое облако и  закружились  хороводом по всему  видимому небу и  снова разлетелись   огромным,  во всё небо,  светящимся  веером наподобие  новогоднего фейерверка.  Совершенно живое, осмысленное движение, очень похожее на  танец в ночном небе.

Холодный страх перед непонятным явлением  вошёл в душу –  на мобильном телефоне ровно полночь, нечисть какая-то?  Всегда, когда меня посещает чувство страха перед  чем-то непонятным, или в лесу,  рядом с медведем и во множестве   подобных  человеческих состояний, я  беру в руки свой нательный крестик, целую его трижды и  против часовой стрелки начинаю  строить им  вокруг кресты под молитву «Да воскреснет Бог, и расточатся  врази его…». Эта молитва всегда помогает безотказно. Так и в этот раз: стою, крещу этих летающих и светящихся в небе над моим домом, читаю молитву. Только бесполезно, не действует. Вздыхаю с облегчением – значит не бесовщина, что-то иное.  Потом соображаю, что вижу-то совсем плохо. Может там что-то есть, в этих  живых облаках? Бегу домой за очками: хоть и небольшая от них помощь, но всё-таки…. 

Когда я снова вышла из дому, вся весёлая компания кружилась, резвилась над  «Эльдорадо», выписывая в небе  немыслимые па неведомого, завораживающего танца. Надев очки, я поняла, что это действительно танец, танец множество крохотных  живых звёздочек, собравшихся непонятно зачем в  ночном небе над Эссо.  То, что я  сослепу приняла за белые  клочки тумана или облаков,  оказалось  скоплением этих самых светящихся в пасмурном небе, летающих и резвящихся,  маленьких, совершенно живых звёздочек. Приближаясь, они становились  отчётливо видимыми, удаляясь, принимали вид  светлого, облачного скопления. В полёте от него  отделялись несколько  особей,  улетая в другую сторону. Иногда от всей группы, отделялась одна такая светящаяся точка и летела по своему усмотрению,  примыкая к другой группе.

Долго стояла я  ночью посреди огорода в полном недоумении, ничего не понимая в происходящем и даже как-то  сомневаясь  в реальности и  полном здравии своего рассудка.  Но  затем решила прибегнуть к помощи   фотоаппарата. Хоть и ночь, но должно же хоть что-то там  появиться! Так и сделала. Ну и пришлось же  побегать мне с ним по участку, пытаясь  уловить  какое-то более или менее крупное скопление светящихся особей. В темноте  фотоаппарату  нужна большая выдержка, а за это время  от быстро летающего объекта  удавалось поймать только реденький хвост отстающих особей. Но, всё-таки они отчётливо  запечатлелись на   всех снимках, как ярко светящиеся точки, то более крупные,  то совсем маленькие. От души отлегло – со мной всё в порядке!

Я просто стояла и наслаждалась этим зрелищем. Время  уходило, а они всё танцевали и танцевали в небе, то улетали далеко  за сопки, то возвращались назад,  то выстреливали фейерверком.   Было ясно,  что танец этот совершался в небе не только над моим «Эльдорадо», а над всей долиной, над  необозримо большим пространством. Представляю, что это  за зрелище, если на него взглянуть сверху! А между тем, одна из групп, пролетая ниже водокачки, пронеслась совсем низко над моей головой,  и я отчётливо услышала птичье чириканье. И тогда поняла суть происходящего: огромное скопление маленьких птиц (а что они маленькие, было ясно из этого самого чириканья) поднялось в  ночное небо, чтобы совершить вот этот самый, волшебный танец  прощания со своей родиной.  Выпал  глубокий снег, покрыл землю постоянным покровом. Настало время улетать на юг. Многие из этих птиц  уже никогда не вернутся назад – сколько погибнет их в жизненных перипетиях!  И так короток срок их жизни!  А родина она и есть Родина!  Вот и кружат, летают маленькие над землёй, где родились. В последний раз  летают и поют ей свои  прощальные песни. Что чувствуют они  сейчас, кружась в темноте небесной над белой, занесённой снегом землёй, где они оставили свои опустевшие гнёзда?

Озябнув,  я возвратилась домой. Отмывшись от трудов, поужинав и помолившись,  выключила свет и подошла к окну, чтобы ещё раз взглянуть в это летающее и светящееся  пасмурное небо. Было около трёх часов ночи, или уже утра? Птицы всё так же летали, кружились, светились и танцевали  последний  танец в небе своей  родины. Я поняла, что с рассветом они улетят на юг. И подумала:  многому нам, людям, вершине творения Творца,  можно поучиться у этих маленьких созданий,  хотя бы  вот этой  неистребимой, огромной, как небо над ними, любви к Родине, заставившей их  объединиться в большую  стаю, подняться среди ночи в небо и  всю ночь совершать  в нём  танец любви и прощания. Так  и  прошла  эта странная, долгая  ночь. Я не увидела конца  птичьего ритуала прощания – к утру сон  победил меня.

Весь следующий  мой день прошёл, как в тумане, в ожидании ночи.  Разумом я отчётливо понимала, что чудо уже не повторится. Чудеса вообще имеют дурную привычку не повторяться! Птицы улетели. Не нужно ждать ночи – небо будет пасмурным, серым и пустым. И только глупые фонари будут  торчать из земли, мешая напряжённо вглядываться  в облачную туманность неба. Но,  душа никак не хотела смиряться с таким положением вещей.   После полуночи я снова сидела у окна, тупо  вглядываясь в небесную неподвижность. Даже снежинки перестали кружиться и плясать. Действительно стало серо, пусто,  сонно и больно,  как после похорон близкого человека. Ну почему, почему за свои  шестьдесят восемь лет я ни разу не увидела  этого чуда над своей головой? Ведь частенько осенью приходится допоздна задерживаться на участке. Шестьдесят восемь раз я могла  с волнением и слезами на глазах  наблюдать  прощание птиц с родиной, взглянуть на эту картину сверху, из самого неба.  Смогу ли я ещё раз увидеть   это чудо, если свершается оно только в одну из осенних ночей, один раз в году? Почему мы такие слепые? Многое, многое прекрасное проходит мимо нас незамеченным. Сами не видим, детям не показываем. Самое страшное, что  слепота эта не физическая – душевная, трудноизлечимая: чаще  глядим под ноги, в землю, чем в небо и вокруг, за пределы своих меркантильных интересов.

Одного никак не могу понять: почему птицы светились? Причём,  светились, скорей всего, только спереди, может грудь, подкрылья или ещё что-то?  Ведь когда  стая улетала, поворачиваясь спиной к наблюдающему, она просто превращалась в  светлое облачко. Когда  возвращалась, приближаясь,  каждая особь светилась в небе яркой звёздочкой. Отдельные птицы пролетали совсем низко и светились ярко, отчётливо.   И это не был свет отражения: ни луны, ни звёзд!  Пролетая очень высоко в небе,  большая  стая светилась  ярким ядром в центре  её, где скопления птиц было плотнее, и рассыпалась мелкими яркими точками  по краям, где  было свободнее.  Почему светились птицы? Не знаю. Но, если даст Бог ещё год жизни,  у меня   будут бессонные ночи в октябре: я буду ждать.

 

08. 11. 2014 г.

 

 

Летящие вербы

Воскресенье, ноября 27, 2011

Дорога, от маленького села в горах Камчатки до областного центра, предвиделась нелёгкой: 600 километров, долгих десять часов, бежать автобусу через июньскую пыль грунтовых дорог. Еду на похороны сестры Галины, человека не просто родного мне по крови, но очень близкого по духу и по вере. В душе глубокая печаль о предстоящем прощании с соблюдением известного ритуала, чужих, усиленно скорбных лиц посторонних, и, в сущности, равнодушных людей, и жгучая боль невосполнимой потери, остро приперченная знакомым с детства чувством сиротства.

Прошедшая ночь была шумной от дождя с ветром и совершенно бессонной. Впереди ожидалась ещё одна такая же бессонная, у гроба сестры. За ней нелёгкий день похорон, поминки…. Но, утро выдалось тихое, ясное, солнечное. С ещё белых вершин сопок жгуче тянуло холодком. В семь часов утра полупустой автобус вприпрыжку побежал по каменистой неухоженности камчатских дорог.

Рассеянно смотрю в окно утомлёнными глазами и как-то отстранённо, со стороны, наблюдаю, как серое вещество моей головы тупо и тяжко вращает каменные жернова смешавшихся мыслей. Гудит мотор, гудит голова, гудит от напряжения всё тело…

А за окном – начало июня. Лес в горах чуть-чуть лишь подёрнут зелёной нежностью рождающейся листвы. А мы всё движемся, спускаемся с гор в долину реки Камчатки. Здесь, в долине, лес уже совсем зелёный, но, в такой же нежной, лёгкой, дымчатой зелени, такой ещё прозрачный, залитый безмятежным солнечным светом и синевой весеннего неба, уже забывшего о вчерашнем ненастье. И всё это быстро и легко пробегает мимо окон автобуса, открывая всё новые и новыё, незабываемо прекрасные ландшафты камчатской «Швейцарии».

И что-то такое же нежное и летящее, солнечное и голубое незаметно проникает в сердце, заполняет всё существо, вытесняя тяжёлые мысли и переживания. Постепенно становится легче дышать, спадает душевное напряжение. Возвращается способность мыслить аналитически. А что, собственно, такого страшного и непоправимого произошло? Отмирает старое, отжившее, рождается новое, чистое, незапылённое житейскими бурями и рутиной земного бытия. Всё нормально! Все помрём в своё время, новое народится и сотворит новую жизнь. Всё идёт так, как ему и должно идти.

Рядом, на сидении автобуса, свежо и остро пахнут четыре ветки Атласовской пихты. Я положу их на тело сестры. Любила Галина этот, незабываемый с детства, запах Нового Года….

А по обочинам трассы бегут и бегут такие легконогие, ещё незагруженные летней листвой, цветущие вербы, все такие летящие, как жёлтые облака, тоненькими ножками привязанные к земле каким-то шутником. Постепенно и грусть в душе становится такой же лёгкой и светлой, солнечно летящей к вершинам отодвинувшихся хребтов. Да, ещё будут Псалтирь у гроба, прощальные слёзы, панихида, и грустный холмик с крестом на знакомом кладбище. И белый букет хризантем, и непрекращающийся нудный дождь, смешавшийся на лицах со слезами, и уединённая, горькая молитва: « Покой, Господи, душу усопшей рабы твоея…». И неуверенная надежда на встречу там, где-то…. Но, над всем этим навсегда сохранится летящее, солнечное чувство рождающейся новизны мира.

Пройдёт год, в этот день я снова приеду к этому холмику с крестом и положу на него груду тюльпанов с красными и жёлтыми головками, словно бы набухшими земной кровью и солнечным светом. И так же будут спешить, лететь по обочинам трассы цветущие вербы, путающиеся тонкими ножками в пролившемся солнечном свете сияющих одуванчиков.

04.06.2011г.

Ещё один рябиновый поход.

Вторник, ноября 9, 2010

За рябиной каждый год ходим. И не потому, что нужна она очень. Нет, просто  стало традицией.  Гора Левая (Двугорбая) – довольно высокая. Чуть ниже Уленгенди, господствующей над Эссо. У самой вершины её  есть небольшой нарост, Пупком именуемый.  Вокруг него заросли невысокой горной рябины. Есть она и по склону ниже, но наверху ягоды чище, меньше червивой. Да и  морозом она там раньше  прибивается, вкуснее. На вершине горы стоит наш, православный, освящённый  отцом Владиславом, простенький деревяный крест. По  карте, по прямой, до Пупка около 8 километров. Вверх, в гору.  Прямая тропа короче, но очень крутая. Перебегает  через два увала и долину, называемую Покосом. Вот по этой тропе и бегали раньше.  (Сейчас ползаем).

Поднимешься,  пыхтя и потея, на  крутейший первый увал –  внизу Эссо уютно калачиком свернулось в долине, среди  разноцветных осенних сопок. Красота!  Но нужно поспешать. Далеко. Время на сбор ягоды. Обратный путь с грузом на спине…  Пошли вдвоём, (в полклироса) с Любой Сиротиной. Да сильно припозднились в этот раз, всё непогода была – лес совсем обнажённым стоял, холодно было, неприветливо в лесу. Да ещё и осень- торопыга раньше времени пожаловала.  Граница снега в сопках прямо возле рябины уже проходила. Но, с молитвой, да Божьей помощью, добрались до нужного места .

Хорошо собиралось: листьев  нет. Только промёрзли сильно. Холодно наверху. А ведёрко у меня  в рюкзаке на 15 литров.

Да ещё бидон. Да ещё всякий скарб – воды там, наверху, нет. Из дому носим. Благо  ледяной обед вовремя внутрь  сложили. Очень весомый получился рюкзак. И неудобный – ведро-то круглое. Донышком в поясницу упирается.

Рябинка отборная, почти по одной  ягодке собиралась, чтобы порченную не нести на спине в такую даль.

У Любы поклажа тоже немалая, хоть  и меньше моей.  Хорошо, посошок выручает! Поди- ка без него по лесу походи, да по сопкам!

А на шишки кедровые в этом году урожай  просто небывалый –  макушки кедрачей чёрные от них. И спелые уже…. Соблазн!  Кедровки шелушат их, белочки снуют, стараются заготовить на зиму поболее, мишки  вокруг потоптались, любят их тоже, жир нагуливают. Ну и мы тоже, остановились, набили все свободные места в рюкзаках, да в карманах. Совсем раздулся мой красный рюкзак!

Смотрю на него и думаю: ” Кто же тебя, голубчик, до Эссо донесёт? Ведь килограммов на 25 будет!  (Дома взвесила – 27 с гаком!) Спина больная, старая. И ноги такие же…  Только на Бога надежда: не себе несу, не ем я  такую пищу. Сестре больной рябина для сердца нужна. Просила, в город  ей свезу.  Да внуку варенья сварить. Да дочь угостить  тоже….Не нести же полупустое ведро!

По склону сопки,  в черемшиную долину, спустились почти благополучно. Скинули тяжесть с плечей и упали на землю: дальше самый трудный участок пути. По тропе  во многих местах бежит ручей, мокро, скользко и круто. Решили хорошенько отдохнуть.  

Как спускались с крутого и высокого увала, сплошь заросшего кедрачом, вспоминать не хочется.  Мост через родимую речку Быструю уже еле перепозли. Качаясь,  добрались до первого сельского дома и  сбросили на землю свою добровольную муку. Некоторое время идти не могли:  от рюкзаков центр тяжести сместился, голова вперёд и вниз, ноги отстают. Друг за друга держались. Посидели, отдышались и вызвали такси (благо, в кармане сотня была!) Такой нелёгкий был этот поход! Дочь смеётся: рябину раздала, шишки тоже. Тебе-то что от такой муки досталось, кроме сбитых в кровь плечей и поясницы?  Не понимает, глупая, что мне досталось самое главное – память. И плечи заживут, и поясница.  А  когда  наступит холод, мороз и снег, когда  конца этой зиме не видно и душа устанет жить без тепла и солнца, я щёлкну мышкой по  фотографиям и снова увижу свои  разноцветные осенние горы, красные гроздья рябины у самого лица, услышу возмущённый  цокот  белочки над чёрными от орехов кедрачами, с опаской переступлю через свежий медвежий след на рябиновой тропе и далеко внизу увижу  своё родное, уютно свернувшееся калачиком среди сопок, Эссо. И вспомню другие свои походы этого короткого лета и быстротечной осени:

полное ведро отборного и чистейшего эссовского шиповника,

покинутое гнездо какой-то птички,

синие голубичные холмы и вёдра с ягодой и грибами.

И далёкий, голубой контур Уленгенди над   зелёной чашей долины речки  Быстрой.

И ещё своих спутников по  походам, наши простые, лёгкие разговоры  и  общий нехитрый обед на расстеленном прямо на траве платке.

И мощное ощущуние жизни  горячей волной  пробежит по всему моему грешному телу, как  пробегает по душе  поток Господней благодати после достойного причастия. Потому что, именно это – жизнь. Это, а не лежание на диване возле телевизора за очередным сериалом, не бесконечные разговоры о болезнях и семейных  проблемах,  не  толкучка возле плиты и стиральной машины….  А потом  закончится зима, промчится весна, быстрой птичкой промелькнёт трудовое лето и наступит время  настоящей жизни, время рюкзака, посоха и  дорог. И дай нам Бог сил и здравия  нести свой красный рюкзак до самого конца!

Земля – ты создание Божье…

Понедельник, августа 23, 2010

Иногда, от изнуряющих летних трудов, от мелькания множества человеческих лиц, судеб и характеров, от бесконечных приземлённых  стремлений  и забот, от хронического недосыпания и прочих мелкоподобных житейских  проблем и неприятностей, наступает состояние внутренней, душевной усталости. Я не люблю и даже боюсь этого состояния уже почти полного, отупляющего равнодушия, когда ничего не хочется, пропадает здоровый интерес к окружающим тебя людям и событиям, когда из телесных и духовных желаний остаётся  только одно –  спать. Когда становятся главными врагами – родной телефон и будильник, и даже процесс приёма пищи не вызывает особенного воодушевления, преврящаясь в простую процедуру наполнения чрева чем-нибудь к этому пригодным. Врачи называют это состояние синдромом хронической усталости.

В такое время  я бросаю все свои дела, включая и самые неотложные, и  иду за исцелением  к живой Земле. Подымаюсь куда-нибудь в гору, иду к реке, в лес, собираю ягоды, грибы или просто  валяюсь где-нибудь на пригорке, на прогретой летним солнышком  земле:                                                                                                         – мать родная, Земля, ты – создание Божье, помоги своей непутёвой дочери  исцелить душевные и телесные раны, дай силы и желание жить и   нести свой нелёгкий крест!

Скажете, полное язычество? Ничего подобного!  Господь – наш отец. Земля – мать. Перстные мы, из этой самой землицы сотворённые, в неё же и превращаемся после ухода в мир иной, в персть и прах. И она сотворена, как и мы, Господом Богом.

И сотворена прекрасной, доброй и щедрой.

Так было и в этот раз:  от беспрерывного  ежедневного  потока посетителей, и приезжих, и своих, Эссовских,  жаждущих моей молодой картошки, помидоров, зелени и тыквы, от бесконечных пучков, вёдер и киллограммов щедрого “Эльдорадо”,  возни с этой самой картошкой, помидорами и всякой огородной зеленью, от пудовых вёдер с мокрецом, землёй и водой, от своей, загнанной, как и я, старенькой коляски с прицепом, с утра пораньше, закрыв обе калитки на замок от всепроникающих и вечно ищущих меня  на просторах “Эльдорадо” и звонящих во все телефоны, людей, и прихватив свой лёгонький  беленький посошок и корзинку, удираю в лес, на родимую  “горелку”, на голубичные холмы  Забойной сопки, на вершине котрой стоит наш поклонный крест. Накануне несколько дней подряд шёл   непрерывный дождь, весь мир промок до нитки и раскис, включая дорогу, по которой мы с посошком удираем от проблем.  А грибы-грибочки от такой  сырости полезли в конец лета из всех мыслимых и немыслимых щелей. Отличный повод для лесного похода, хоть и не ем я грибы, да всегда найдётся кто-нибудь, желающий их съесть жаренными с картошечкой и лучком…  Воровато бросаю последний взгляд на калитку и  застываю на минуту, совершенно не признав собственного забора.  До чего же всё красиво заросло! Деревья поднялись за эти годы, стали взрослыми, всё это  переплелось бессовестным хмелем, беспардонно забирающимся на самые их макушки.

Представляю, как поднимется второй ряд яблонь, посаженных в этом году в количестве десяти штук,  целая аллейка, да как зацветут они однажды весной! Плюс молоденькая ирга, два колючих боярышника, ольшинка  и две высокие лиственнички,  уже над самым бассейном.  Все посажены в эту,  такую  позднюю и нелёгкую,  весну.

Красавица бузина разрослась так, что невозможно пройти к калитке, не ободрав об неё бок. Обрезать – рука не поднимается: уж и хороша же!

Но идём далее. И совсем уже другими глазами смотрим вокруг. Замечаем цветы в чужих палисадниках, видим, как красиво ползёт по сопкам утренний туман, расползаясь на отдельные лохматые клочки, рассееваясь до прозрачно-кисейного состояния.

И даже  привычная, ежедневно,  долгие годы мозолящая очи Уленгендя, кажется неожиданно какой-то праздничной и красивой. Добираемся до первой голубички.

Плотно завтракаем. Трава  и кусты ещё влажные от вчерашнего дождя и тумана. Но быстро подсыхают. И если смотреть сидя на   ближайшую горбушку холма,  над ней дрожжит и волнуется лёгкое марево  испарений. Идём далее. Небрежно переступаем через  поляны сыроежек, через лохматые, розовенькие, как поросятки, волнушки. А грибочки дразнятся, выглядывают и оттуда, и отсюда, и из  густых зарослей молоденьких берёзок, и выбегают кучками  прямо на чистые, бестравные,  крутолобые пригорки.

Выбираем самые маленькие, крепенькие и совершенно чистые. Корзинка постепенно наполняется  красными  и серыми шляпками подосиновиков, бархатными, тёмненькими  и  совсем белыми головками подберёзовиков. А вот белого  гриба  сегодня мне не попадается – нет их на горелке. Они внизу остались. Ну да и Бог с ними! Красота такая, что  дух захватывает. И совсем не портит её эта красная крыша недостроенного дома.

Напротив,  какая-то она даже загадочная в этих густых  зелёных зарослях.

Ближе к обеду лес окончательно обсох. Блаженно растягиваюсь на мягкой  моховой подстилке пригорка, под пучком молодых берёзок, подсунув под голову полусгнившее корневище большого пня. И  неожиданно вижу  чьё-то рыжее,торчащее из него ухо:

Два братца – подосиновика. Ловко присторились! Тепло, светло и сыро! Что ещё нужно грибу для полного счастья? Даже жалко было обрезать…  Но хватило в корзинке места и для них.

Полдень. Стою на пригорке. У ног моих, среди кудрявой зелени, пересечённое  серенькой ниткой Уксичана,  уютно  улёгшееся  Эссо. Уже дневное, уже шумное, гудящее машинами, стучащее молотками, гавкающее и мычащее. Ловлю себя на мысли, что мне хочется домой, к своему ненасытному  “Эльдорадо”, к зарослям цветов и мокреца, к покупателям, которые  недоуменно взирая на замки, конечно уже  сильно утомили мои телефоны. А среди них, приезжих, столько интересных людей встречается!  Да и есть почему-то сильно хочется. Малина осыпается – собирать срочно! Дел – невпроворот.  Сегодня за чесноком пойдут – много народу будет. И т.д., и т.п.  Стою,  смотрю на мир глазами счастливого человека,  и он мне нравится.

Сегодня суббота. В храме вечернее  Богослужение. Нужно всё успеть, не опоздать бы…

Вспоминаю свой вчерашний сплин, трудную ночь, смертельную усталость….  Где-то всё это  далеко позади. Какой сплин, когда  мир так прекрасен! Когда в каждом, простеньком цветке столько Господней нежности и любви к своему созданию!

Вороньи забавы

Четверг, ноября 26, 2009

_IGP0065

Фото Ю.Приходько

Когда я слышу рассуждения некоторых людей о том, что животные не располагают умом, подобным человеческому, не способны логически мыслить, не имеют интеллекта и всё их поведение обусловлено только инстинктами, с улыбкой вспоминаю одно воронье представление, о котором и хочу поведать вам.
Случилось это во времена блаженного застоя, когда булка хлеба стоила 19 копеек, колбаса 1-80 за килограмм, а в моей, сейчас совсем белой, шевелюре не блестело ни одного седого волоса. И даже само время в те годы бежало не так быстро, как сейчас – его всегда хватало и для работы и для отдыха. А в жаркий и сухой июнь оно и вообще, становилось тягучим и ленивым. А жаркий и сухой июнь для Эссо – дело обычное. Воскресенье. Полдень. Жара. На улицу не хочется выходить. Сижу у окна с чашкой чая в руке. За окном небольшая площадь возле Совхозной конторы, пустая, сонная и пыльная. В жиденькой тени от черёмухи – подростка блаженно растянулся во всю длину здоровенный рыжий пёс, похоже, из ездовых. Каково же ему, бедному, в такую жару в густой, лохматой шубе! На крыше конторы сидят, нахохлившись, две вороны. Вот одна лениво поднялась в воздух и опустилась возле собаки. Потопталась нерешительно вокруг, вытягивая шею – как-то отреагирует на её появление рыжий ? Он, приоткрыв один глаз и не поднимая головы, равнодушно поглядел на ворону. Жарко! Ну её! Осмелевшая ворона уже веселее, с прискоком, заходила вокруг пса, всё сужая и сужая круг. Её товарка, пересев на самый краешек крыши, и вытягивая шею, с интересом наблюдала за происходящим. А меж тем, собака, слегка обеспокоенная вороньей наглостью, подняла голову и вяло тявкнула на нахалку. Ворона немного отскочила. Но, прекрасно оценив сложившуюся ситуацию, уверенно возвратилась на своё место. Я заинтересовалась: что это нужно черномазой от собаки? Может там пища какая-нибудь лежит? Стала наблюдать дальше. А ворона то подскакивала к самой собачьей морде, то ловко отпрыгивала, когда разозлившийся пёс гавкал на неё, не поднимаясь с дороги. При этом вторая ворона, то вытягивая шею, то приседая, то распуская крылья, топталась по крыше и тоже заинтересованно наблюдала за происходящим и при этом издавала странные звуки – то ли давилась, то ли кашляла. И я поняла – вороны просто забавлялись. Дразнили пса. Настоящее представление! И сцена есть, и артисты, и зрители. А меж тем, не на шутку разгневанный пёс, поднялся с места и попытался поймать надоедливую птицу. Ворона шустро отлетела на крышу. Пёс, повертевшись немного, улёгся на своё место. И всё началось сначала. Она всё вертелась и вертелась у самого собачьего носа, она подкрадывалась с другой стороны, но мудрый пёс перестал обращать на неё внимание – в тени было прохладней, не хотелось покидать уютное местечко! Тогда, вконец распоясавшись, черномазая артистка подкралась сзади и нагло клюнула собаку в хвост. Пёс вскочил, залаял и бросился, было, за вороной. Но потом остановился и,… понуро опустив голову и поджав хвост, поплёлся с площади в переулок, временами оглядываясь назад, обиженно погавкивая и ворча. А проказница вернулась обратно на крышу. И ещё некоторое время две развеселившиеся вороны бегали по крыше конторы, распускали крылья, приседали, кашляли и давились – они просто смеялись на вороний лад! Веселились, как умели, обсуждая закончившееся представление.
С детства наблюдаю за этими птицами, и много раз убеждалась в том, что вороны необычайно умны, находчивы. Они умеют очень ловко открывать крышку на кастрюле или ведре, добывая себе незаконное пропитание. Они, при нужде, могут воспользоваться небольшим камнем и даже палочкой. Они не только каркают, как считают люди – они издают множество самых различных звуков, ловко имитируя то собачий лай, то самые различные уличные шумы. И, наконец, они способны на верную дружбу и привязанность к совершенно другому существу. Одна ворона по имени Райка, которая до сих пор навещает меня, дружила с моим котом по имени Кот. Но это уже совсем другая и грустная история. И когда-нибудь я вам её расскажу.
04.11.09г.

КОТ И РАЙКА.

File0001

Кот по имени Кот был большим интеллектуалом. Даже будучи маленьким котёнком, он не опускался до беганья, прыганья и лазания по занавескам. Изредка нехотя снисходил до игры бумажной «мышкой», чисто из уважения к человеку, держащему верёвочку. Передвигался он неспеша, переполненный чувства собственного достоинства. К грязной, невымытой миске, даже не приближался, брезгливо отворачивался. Вкушал в основном рыбку. При отсутствии оной, предпочитал не есть ничего, разве что свеженький огурчик.… Любил их, благо росли свои. Пищу, положенную, где попало, не ел – уносил к себе в миску и там съедал. Любил Кот, как и большинство мужчин, валяясь на диване или на ковре возле телевизора, смотреть футбол. Никогда не позволял себе устраивать кошачьи вопли, со двора к невестам не убегал – сами в гости приходили. Не умел или не хотел мурчать и при этом издавал множество звуков, не похожих на те, которые издают обычные коты и кошки: будучи обиженным, уходил, оглядываясь на обидчика, и ворчал, как старый старик – ругался. Иногда при этом усаживался спиной к окну на тёплую, проходящую через весь участок, трубу и сидел там, нахохлившись, сгорбившись, опустив голову – всячески демонстрируя свою крайнюю обиду. Сам же украдкой поглядывал на окно – проверял, смотрят ли на него, несчастного и убитого горем. Чужих людей не любил и не допускал никакого панибратства. Мог запросто цапнуть когтистой лапой за протянутую к нему чужую руку. Но всегда сначала предупреждал: подвывал тонким, противным подголоском. Подрос Кот. Стал очень крупным, сильным животным, одетым в превосходную, серую в разводах, шелковистую, очень длинношерстную шубу. И на зависть всем окрестным котам, обладал он мощной львиной гривой с белой манишкой на груди. И бил их немилосердно, со злостью – грудью защищая свои два куста валерьянки, растущие под забором, предмет поползновения всего кошачьего сообщества нашей округи. С хвостом своим самостоятельно никак не мог справиться – настолько он был лохмат и длинен. Приходилось хозяйке браться за щётку и расчёсывать, избавлять от мелкого мусора и пыли это, постоянно и тщательно вылизываемое сокровище. Умён Кот был чрезвычайно. Много раз мы убеждались в том, что он не просто угадывает смысл человеческих слов по интонации голоса – он понимает слова! При всём том, хозяйку свою любил нежно и преданно. Работаю я на огороде – он где-то рядышком дрыхнет на травке. Перейду в другое место, а он, проснувшись и не обнаружив меня, отчаянно стеная и ворча, несётся искать – проспал! Когда я уходила куда-то по делам, он, проводив меня до калитки, долго и отчаянно голосил, бегая по забору и призывая вернуться. И всегда дожидался моего возвращения, сидя на любимой трубе, на погребе или на том же заборе. Увидев меня, ещё издали, радуясь, снова принимался бегать по забору и голосить, широко раскрывая розовый рот. Забирался на калитку и с наслаждением катался на ней, пока я заходила во двор. То убегал вперёд меня к двери, то, спохватившись, возвращался, проверяя, не исчезла ли я куда-нибудь снова. Так славно и трогательно было смотреть на эту суету!
Крыс Кот ненавидел страстно – вылавливал их и выкидывал вон. А вот мышей обижать особенно не хотел. Ленив был и сыт. Однако, выловленных мною при помощи шахматной доски, (безотказная ловушка!) кушал с удовольствием. Осенью, когда нашествие этих надоедливых грызунов становилось особенно многочисленным, Коту резко сокращался рыбный рацион. Неделю Кот хмурился, нахохливался, горбился и ворчал на кашу, худел, переставал со мной разговаривать и грустно сидел на своей трубе. Но, голод не тётка! Приходилось и ему браться за работу – вылавливать непрошенных пришельцев. Однажды, в особенно сырое и холодное лето, дотемна заработавшись на заросшем сорняками участке, мокрая, грязная и голодная, возвращаюсь домой и у крыльца вспоминаю, что дома нет хлеба – забыла купить. Села, расстроенная, на ступеньку крыльца. Тут же и Кот уселся рядышком, прижался тёплым лохматым боком. Жалуюсь ему:
– Тебе хорошо! Накормят, напоят, никаких дел, в тепле и сухости. А тут, и уставшая я, и голодная, и мокрая, и даже хлеба нет дома. Час ночи. Что теперь вот делать?
Посмотрел Кот на меня раскосыми азиатскими своими жёлто-зелёными глазами и убежал. Только было стала подниматься, чтобы уйти домой, как гляжу – кот бежит. Подбежал, положил мне на мокрый и грязный сапог свежепойманную мышку и глядит на меня, довольно жмурится, словно сказать хочет:
– Скушай мышку, радость моя! Если хочешь, я ещё поймаю. Понял меня мой лохматый котище, пожалел. Многое ему прощалось за этот ум и понимание, даже туалет, устроенный им под кустом шикарной белой лилии. Белые лилии любил особенно. Часто сидел и разглядывал их – любовался. Эстет! Летом другого места для туалета не признавал, как ни билась. Пришлось смириться.
Вот таков был мой Кот.
И была у него подружка – черномазая и наглая ворона по имени Райка. Летом, когда миска Кота перебиралась на нижнюю ступеньку крыльца, ворона прибывала к каждой трапезе. Кот, тщательно обследовав свою миску, аккуратно и неспеша выбирал из неё рыбку. Раиса топталась неподалёку, прыгала по крыльцу, вытягивала шею – заглядывала, останется ли и ей чего-нибудь вкусненького. Откушавши, Кот перебирался на верхнюю ступеньку крыльца, демонстративно отворачиваясь от миски и от вороны, всем своим видом показывая своё полное равнодушие к еде и миролюбие. Раисе второго приглашения не требовалось. Миска очищалась в мгновенье ока. Кот счастливо жмурил свои длинные и без того узкие и раскосые глаза. Довольная Райка суетилась рядом, то подпрыгивая, то важно расхаживая по деревянному настилу двора. То на сарае посидит, покаркает, то на заборе повертится, проверяя, что это я там эдакое рою в земле? На редкость добычливая была особа! Чуть проворонишь, может и крышку с кастрюли или с ведра снять, вытащить и стащить, что только достанет. Кот же терпеливо сносил все её выходки, как многое и мы прощаем своим любимым друзьям. Зимой, когда вожделенная миска переезжала домой, встречи были реже. Кот часто сидел на своей тёплой трубе. И под густой своей и пушистой шубой не боялся зимнего холода. Райка прилетала где-нибудь днём, склёвывала высыпанные мною для этой цели хлебные крошки и, погуляв пешком возле трубы, улетала восвояси. С первым весенним теплом она появлялась с «ейным хахалем». « Хахаль» растерянно каркал, сидя на высоком столбе, всячески опасаясь столь близкого знакомства. Затем оба исчезали – вероятно, выводили и поднимали на крыло своё потомство. Но, по прошествии положенного времени, Райка появлялась снова. То вдвоём, то одна, то с выводком молодых, взъерошенных потомков, которые дурными голосами орали, кувыркаясь на соседней берёзе.
Так продолжалось шесть лет, пока однажды не случилась беда. Приближалась весна. Весь участок замело высокими сугробами снега. Накануне навалило ещё одну пухлую и глубокую порцию осадков. Кот, пробравшись по узенькой тропинке до любимой трубы, как всегда, сидел, наслаждаясь свободой и с каждым днём всё выше поднимающимся солнцем. Тут-то его и поймали два бездомных пса, отчаянно перемахнувших через забор, сильно утонувший в снегу. Метнулся Кот к дому, да не успел – завяз в глубоком и рыхлом снегу. Не было рядом никакой постройки, чтобы взлететь на неё. Не спас низенький и тоже утонувший в снегу погреб. Многих котов и кошек не досчитались хозяйки в ту весну. И до сих пор бродит по селу эта чёрная пара кошатников – некому выловить их и отстрелять. А убавляется кошек – прибавляется мышей и крыс.
Три года прошло с тех пор. Но мы с Райкой до сих пор не можем забыть нашего Кота. Он был не просто котом – равноправным членом семьи, другом. Так больно было видеть на каждой снежной перенове крестики Райкиных следов! Она прилетала и аккуратно обследовала все его любимые места. Не найдя, долго таскала по двору знакомую, опустевшую миску. Тосковала. То исчезала надолго, то появлялась снова. Прилетает она и сейчас. Садится на забор, или ближайшую берёзу, и каркает, кланяясь, здоровается. Я отвечаю ей. Машу рукой. Она снова каркает – беседуем. Только заметила я – стала с тех пор Раиса пугливой. Не бегает, как раньше, словно курица, под ногами, не топчется по крыльцу и не подпускает близко, улетает. Или обидел кто, или… кто поймёт эту воронью душу!

_IGP0060