А завтра была война… Об отце и о войне ч. 3

 Трудовой фронт

Когда я заканчивал четвертый класс, а мне тогда исполнилось двенадцать лет, в школе появилось объявление о том, что не было, и я загорелся идеей поехать на работу, о чем сообщил дома.

Желающие во время каникул работать на торфоразработках должны записаться в учительской. Особых планов на каникулы у меня. Мама сходила в школу и выяснила, что из добровольцев я самый младший. Учеников ниже седьмого класса в отряде нет. Но, учитывая мое непреклонное желание поехать и анонсируемый заработок в виде хлеба, на семейно-учительском совете было решено, что я поеду с бабушкой. Меня, конечно, такое решение оскорбило, но как показало дальнейшее –  это было мудрое решение. Группа подобралась доброжелательная, преобладали девочки. Необычное сочетание ученика и его бабушки породило песенку: «Жил-был у бабушки черненький Лёва…».

Торфоразработки

Чтобы было понятно, чем мы занимались, нужно рассказать о технологии производства топлива из торфа. Пласт естественного торфа размывается мощной струей воды. Получившаяся жижа по трубам разливается на поля, где подсыхает до состояния очень густого теста. Самый тяжелый, первый этап работы – резку большой тяпкой насыщенного влагой пласта на кирпичики раза в полтора тяжелее обычных, с переворотом этих кирпичиков – выполняли молодые крестьянки, привыкшие к работе. Их называли «торфушками»

“Торфушки”

 

На восемьдесят процентов труд был ручной. Когда разлитое на полях месиво подсыхало, формовочные тракторы разрезали его на куски, а «торфушки» начинали укладывать их сначала «змейкой» для дальнейшей просушки, потом «поленницей», потом в 250-метровые штабеля, затем грузили в вагончики узкоколейки. Каждую копейку они откладывали про запас, питались в основном хлебом, хамсой и водой, о столовых и речи не было.( Из интернета)

В нашу задачу входило перекладывание этих, вначале легко разваливающихся, кирпичиков так, чтобы обеспечить максимальное просыхание. Это были последовательные три конструкции, в последней из которых – ажурной круговой башенке –  торф просыхал окончательно и затем отправлялся на предприятие, на котором прессовались торфяные брикеты.

В первый день мы с жаром взялись за работу. Сразу же выяснилось, что не зря со мной поехала бабушка. Хоть немного, но я отставал от всех. Бабушка, привычная к крестьянскому труду, опережала всех и, закончив свой ряд, помогала докончить мой. Когда в конце рабочего дня подошел бригадир – шестнадцатилетний паренек и стал уголковой конструкцией измерять объем выполненной работы, мы оживленно прикидывали, на сколько процентов мы перевыполнили план.

Перевыполнение плана было архиважно потому, что каждый процент перевыполнения давал прогрессивное увеличение заработанного хлеба по окончании работ. Недовыполнение плана практически не давало никакого заработка, обеспечивая лишь ежедневное питание. Результат обмера объема работы первого дня поверг нас всех в шок. Оказалось, что мы выполнили 68% плана. Ведь мы старались изо всех сил, и 100% показались нам недостижимой планкой. Тем не менее, через два-три дня мы перевалили этот рубеж, и перевыполнение на 1-2%   стало обычным.

Питание было достаточно сытным, но очень однообразным. Гороховый суп и перловая каша сменялись перловым супом и гороховой кашей. Донимали нас полчища блох. Тяжелая работа заставляла считать нас оставшиеся дни оговоренного двухнедельного срока на торфоразработках.

Когда же двухнедельный срок истек, учеников построили и объявили, что мы остаемся на работах еще на две недели. И, кроме того, учитывая пораженческие настроения в нашей массе, нам сообщили, что беглецов будут возвращать обратно патрули.

Несмотря на категоричные предупреждения, два мальчика из нашего отряда решили уйти. И они спокойно получили свой заработанный хлеб.

Невыносимый труд

Проработали мы еще две недели, и опять нам объявляют, что наши работы продолжаться еще на такой же срок. Тут уже я заявил бабушке, что больше не могу. Бабушка еще пыталась меня уговорить остаться до конца – хлебный заработок был очень кстати. Но я действительно чувствовал, что больше не могу. Решили уйти рано утром в понедельник, а воскресенье использовать на сбор клюквы на соседнем болоте.

Уходили с торфоразработок в предрассветный туман – я с рюкзачком клюквы и бабушка с рюкзачком хлеба. Но наши испытания не кончились. На торфоразработки мы заезжали окружным путем. Сначала ехали поездом до Слободского и, далее, пешком. А возвращались прямым путем – тропами через леса. Предстояло пройти более 30 км. Дорогу мы не знали совсем, прикидывая лишь общее направление. На счастье, нашлась попутчица,  молодая энергичная женщина, которая очень спешила в Киров. Помощь ведущей обошлась нам дорого. Мы, более хилые физически, да еще с рюкзаками за спиной, изо всех сил старались не отстать от нашей попутчицы. На середине пути нашу путеводную звезду не удовлетворило снижение темпа нашего хода, и она убежала вперед. Теперь мы могли идти помедленнее, но силы уже иссякли. Вышли из леса. Вдали на высоком противоположном берегу хорошо был виден город. Последние километры до реки давались с неимоверным трудом – казалось, мы идем, а город отодвигается от нас. Когда мы дошли до берега Вятки, я сказал, что больше не могу нести свой рюкзак. Бабушка уговаривала, мол, немного осталось – каких-нибудь пять кварталов. Но у меня сил уже не было. Бабушка взвалила на себя второй рюкзак, и мы долго-долго тащились через город. А потом три дня пластом лежали в своих постелях.

Когда через две недели в город вернулась основная группа, оказалось, что мы ещё заработали кусок плотной хлопчатобумажной ткани типа «чертовой кожи».

Епишев Алексей Алексеевич

Генерал армии Епишев после войны

К началу 1944 г. все, что можно было продать из наших вещей или напрямую обменять на продукты, было продано и обменяно. Основным продуктовым стержнем остались хлебные карточки. И вот, первого или второго февраля в тесноте хлебного магазина у бабушки крадут все три хлебные карточки.  Кто не знаком с реалиями того времени, не может представить масштаб этой катастрофы. Бабушка, волевая, решительная женщина, спасшая от грабителей нашу квартиру в 1946 г., каталась в отчаянии по полу магазина.

Мама написала паническое письмо отцу, в котором были слова: «Имей в виду, что Лева умрет от голода». Отец решил переслать нам солидную продуктовую посылку, но посылать продукты в то время было абсолютно нереально, и осуществление такого намерения можно было поручить только верному человеку для доставки груза персонально. Разрешить такую акцию мог не менее, чем член военного совета армии. В 38-й армии эту должность занимал будущий маршал Советского Союза Епишев. На просьбу отца он ответил контрпредложением: «Забирай сына к себе, ведь и так у нас при каждой части кормится по мальчишке». Решение было принято, но за мной приехали только в конце июля.

Насколько же реальны были опасения моей мамы, сейчас уже не узнать, но ведь умер же в нашем дворе мой сверстник Коля, уже после моего отъезда.

Переезд

В конце июля 1944 г. к нам в Киров приехал личный шофер отца Александр Кононов. Александр привез продуктовую посылку, но, главное, он забирал меня на фронт. Сборы были недолгими, в чем был, в том и поехал. Из Кирова мы выехали 1 августа.

Ехали этапами. В Горьком была пересадка. Я даже успел побывать на базаре.

Базар на полустанке

После Кирова город мне показался людным. Особенно плотная толчея была на базаре. И, что показалось мне в диковинку, на базаре можно было купить стаканчик кофе с молоком и булочкой, что я не преминул сделать, несмотря на скудость финансовых резервов. Тут же ко мне подскочил мальчишка –  оборвыш со словами «сорокни», что на языке того времени означало «поделись», а еще точнее «удели сорок процентов». Сам был голоден, но… И вновь переполненный общий вагон довез нас до Москвы 4 августа.

В Москве мы с Сашей расстались, чтобы встретиться утром на Киевском вокзале. Саша поехал домой, а я – к двоюродному брату отца. На следующее утро мы встретились и, как и в последующие дни, Саша в военной комендатуре Киевского вокзала подавал свои документы со словами: «Мне на Киев». А в ответ каждый раз звучало, что мест на Киев нет. Саше делали в документах отметку об отсутствии мест, и мы разъезжались по домам. Отсутствие настырности у Саши объяснялось просто – ему хотелось подольше побыть дома. Но мне в Москве было не слишком уютно. Не было друзей, не было денег. Но запомнились два салюта по случаю взятия городов – наши войска наступали.

Наконец, 17 августа мы втиснулись в товарный вагон. Этим составом перебрасывалось летное училище из Москвы в Киев. Мы оказались в компании восемнадцатилетних жизнерадостных курсантов в новеньких гимнастерках с синими погонами.

Товарный вагон

Сразу после отъезда я стал центром внимания курсантов. В Ленинграде и в Кирове в моих детских сообществах существовал культ анекдота. Анекдоты были примитивные, но курсанты громко хохотали, удивляя меня своей наивностью. Особенно их развеселило, когда они узнали, что мой отец подполковник. Ни до, ни после я не пользовался таким сценическим успехом.

Появились видимые признаки войны – вдоль железнодорожного полотна было достаточно много воронок от авиабомб, в том числе и очень больших, диаметром метров эдак под двадцать. Наступила ночь. В вагоне оказалось слишком мало досок, чтобы застелить все нары – их хватило только на нижние нары и то в разбежку. Часть курсантов разместилась на нарах, застелив пробелы между досками шинелями. Остальные сгрудились в проходе. Единственное место, где можно было лечь, растянувшись во весь рост, было пространство под нарами. И там можно было лежать только навзничь – лежать на боку не хватало места. Проснулся я от боли. Кто-то посреди ночи на нарах закурил, а раскаленная головка от спички попала мне на веко. Я попытался перевернуться на живот, но для этого оказалось слишком узким пространство. В приступе клаустрофобии я вырвался из-под нар, и остаток ночи провел, сидя на полу.

У меня, переполненного впечатлениями, день в Киеве как-то стерся в памяти. Зато запомнилась толпа желающих сесть на поезд, отходивший к ночи на Ровно. Была тревога, что поезд не вместит всех желающих, и было ощущение, похожее на счастье, когда мы оба втиснулись в вагон.

Довоенный Крещатик

Киевская площадь

Киевская опера 1944 год

В вагоне занято было все. Даже самые маленькие уголки сидений были заняты людьми. Самые удачливые возлежали на вторых и третьих – уже багажных – полках. Но нам повезло, что вагон был древней конструкции, и под нижними сиденьями было свободное пространство. Туда мы с Сашей и забрались, и, как мне показалось, я никогда не спал в таких комфортабельных условиях.  В Ровно выяснилось, что дальше на запад нет регулярного сообщения. Некоторые военные на вокзале уже не первый день ждут поезда. Саша, в отличие от московского периода, был обеспокоен, но ничего утешительного разузнать не мог.

Ночевка в Ровно приоткрыла новый пласт жизни для меня. Военнослужащие, готовясь к ночлегу, располагали оружие так, чтобы его можно было применить в первую же секунду. Опасались возможной вылазки бандеровцев. На вокзале было тесно и душно, и мы расположились со многими военными под грузовиками на привокзальной площади. Колорита прибавил и местный житель – поляк, решивший провести ночь под защитой военных – это был отголосок шедшей с 1943 года польско-украинской резни на Западной Украине.

Следующий день прошел в безрезультатном ожидании поезда. И, когда к вечеру выяснилось, что на Дубно пойдет один лишь паровоз, мы с Сашей и группой военных забрались в угольный тендер. И здесь военные, рассевшись вдоль бортов тендера, держали оружие наготове.

Паравозы войны

В Дубно обстановка была определённее. На путях стоял товарняк, который к ночи отправлялся на Львов. Удобных мест в поезде было мало. Теплушки были закрыты, а открытые платформы заполнены грузами. Саша для меня раздобыл две доски, которые постелил на гусеницу трактора, и во Львов я въехал на этом ложе.

Проснулся я от взрыва. Состав стоял на путях у вокзала. В дальнем конце путей поднимался высокий столб редкого черного дыма от взрыва. Правда, в той стороне не было эшелонов, да и народ как-то не прореагировал на этот взрыв.

Ещё одной приметой войны на железных дорогах были невосстановленные участки вторых путей с переломанными пополам шпалами. При отступлении немцы их ломали особым крюком, прикрепленным к паровозу.

Rußland, bei Witebsk; März 1944; PK 697

Перекусив американским беконом, мы с Сашей направились к комендатуре, чтобы узнать месторасположение части и пошли на окраину города ловить попутную машину на Перемышль.

Ответить

Spam Protection by WP-SpamFree