А вы читали?

Пока небольшая пауза в наших семинарских занятиях, есть возможность почитать, поближе познакомиться с авторами, которые уже проложили дорожку в новую дисциплину – святоотеческую психологию и педагогику. Тамара Александровна Флоренская (1936-1999г.) – доктор психол.наук автор книги:”Мир дома твоего”.

«Я был единственным сыном у матери, посвятив­шей мне жизнь. В детстве я обожал свою маму и восхищался ею: она казалось мне самой умной, са­мой доброй и самой красивой. Но главным моим воспитателем и учителем был дедушка. Виделись мы с ним нечасто: он работал хирургом и много време­ни отдавал работе. Дома у него собирались знако­мые и друзья, читали стихи, слушали музыку; мно­гие приходили за помощью, за советом. Дедушка был не просто умным, он был мудрым человеком. Мне хотелось стать таким, как дедушка, и часто я просил его рассказать о себе. Особенно мне нрави­лись его рассказы о войне. «На войне я родился заново, — говорил мне дедушка. — Я рос изнежен­ным, избалованным ребенком. Родные, знакомые видели во мне будущего знаменитого музыканта, и это породило в моей душе чувство своей особенно­сти, исключительности. А на войне я оказался про­стым солдатом…» Из рассказов дедушки я понял, что значат слова «огонь войны». «Перед лицом смерти я научился по-настоящему любить жизнь. Боялся ли я смерти? Конечно, умирать мне не хотелось. Но в бою пере­стаешь думать о себе. Как бы тебе объяснить это? Когда горит костер, никакая мошкара к нему не при­близится. Но стоит ему погаснуть, как полчища комаров обрушиваются на тебя и ничем от них не от­биться. Так и в человеке: когда в сердце его огонь — все мелкое, личное отступает».

— Дедушка, значит, только на войне и можно стать человеком? — допытывался я.

—  Нет, дорогой. И в мирное время нужно жить так, чтобы в сердце горел огонь.

—  Как у Данко? — вспомнил я последний урок литературы.

Для меня это были пока высокие слова, хотя и запавшие в душу, но еще не ставшие тем глубо­ким убеждением, которое рождается лишь опы­том жизни.Вскоре я понял: чтобы стать настоящим челове­ком, надо победить свое Я; эта война может начать­ся в самых мирных обстоятельствах. Трудности подросткового возраста не миновали и меня. Особенно тяжко пришлось матери, привык­шей к нежности и послушанию своего ребенка: я чувствовал себя уже взрослым, самостоятельным, все понимающим, и меня тяготила ревнивая опека мате­ри и постоянные вопросы: «Куда пошел?», «Когда вернешься?», «С кем говорил?» У меня появились свои личные дела и отношения… Особенно — с Та­ней… Мы поссорились — это мое личное дело…

Когда мне было трудно и тяжко на душе, я уезжал к дедушке на дачу. Так было и на этот раз. Вернее сказать, так тяжко еще никогда не было… Я был совершенно разбит, подавлен, обессилен не только душевно, но и физически… Я уехал из дома «навсегда», хлопнув дверью.Дедушка пристально посмотрел на меня — и не стал ни о чем спрашивать. Был солнечный зимний день. Пообедав по-холостяцки, мы взяли лыжи и пошли в лес. Мой дедушка был не только хирур­гом, он был для меня врачевателем души. Мы пе­ребрасывались шутками, состязались в забавных колкостях, дедушка рассказывал мне уморительные истории. Отсмеявшись, мы предались созерцанию. Я чувствовал, как жизнь ко мне возвращается, я снова начинаю видеть красоту деревьев, чистоту снега, радоваться пестрой синичке. Я был благо­дарен дедушке, благодарен лесу, солнцу, малень­кой синичке за жизнь, красоту и душевный покой. Но в этот покой время от времени набегали облака неприятных воспоминаний. Мама… Таня… Мне захотелось освободиться от их навязчивости, и дедушка был тем слушателем, которому я впервые раскрыл все так, как за минуту до этого не смог бы рассказать самому себе. Казалось, вся природа помогала мне находить нужные слова, и само сол­нце высвечивало в тайниках души то, что я до тех пор не видел. Дедушка слушал молча и серьезно.

«Вот человек, который может все понять и все простить», — подумал я.Дома, у весело горящей печки, было тепло и уют­но. Простой ужин казался необычайно вкусным. «Ну а теперь можно и отдохнуть, послушать музыку. У тебя, наверное, еще нет этой пластинки: Шуман «Круг песен», «Любовь и жизнь женщины», испол­няет Элизабет Шварцкопф». Дедушка любил закан­чивать воскресный день музыкой. И ему я обязан любовью к музыке. С ним я понял удивительное таинство совместного слушания: когда я слушал один, не воспринимал так глубоко содержание и смысл музыки. Присутствие дедушки как бы влива­ло в меня глубину и конкретность его слышания — в той мере, в какой я мог вместить его. После про­слушивания мы привыкли обмениваться впечатле­ниями. Голос Элизабет Шварцкопф пронзил меня, как те лучи солнца в снежном лесу: он был так нежен и чист, наполнен такой любовью, которая, кажется, может растопить самое жесткое сердце.«Круг песен» я слушал сначала с удовольствием, но постепенно в душе начала шевелиться смутная тревога: музыка коснулась скрытой тупой боли, от которой, как мне казалось, я вылечился в лесу. Вол­шебный голос Лорелеи пробудил воспоминание о первой встрече с Таней, казавшейся мне загадочной и недосягаемой… Потянулась цепочка унылых мыс­лей. И когда зазвучали ликующие песни «В лесу» и «Весенняя ночь», во мне не нашлось места для ра­дости. Я сказал об этом дедушке. «Все понятно», — ответил он тоном врача и перевернул пластинку. Эта музыка открывала мне глубину женской люб­ви голосом чистой женственности. Мне стало труд­но слушать. Ласковая игра матери с младенцем в предпоследней песне вызвала во мне странное чув­ство протеста. Заключительная песня цикла «Ты в первый раз наносишь мне удар» была мне так тяже­ла, что я внутренне устранился, как бы закрыл уши сердца, чтобы не слушать ее.

«Как тебе слушалось?» — спросил дедушка, «про­свечивая» меня взглядом. «Неважно. Последнюю песню я не слышал, как будто она прошла мимо меня», — признался я. «Скажи точнее: ты прошел мимо, — неожиданно резко и сухо отрезал дедуш­ка. — Здесь сердце истекает кровью. А ты прохо­дишь мимо!» Эти слова оглушили меня, как удар по голове. Так жестко и жестоко он со мной никогда не говорил. «Почему ты так говоришь со мной?! Что случилось? Я не понимаю!» — «Я говорю с тобой точно так, как ты говоришь с теми, кому это боль­но, — с потрясающим спокойствием ответил дедуш­ка. — Спокойной ночи».

Я остался один.Спокойной ночи не было. Душивший меня ко­мок в горле прорвался и пролился слезами обиды, досады, оставленности. Я приехал за утешением, а вместо этого получил удар от лучшего друга. Сей­час невозможно описать точно, что тогда соверша­лось в моей душе. Кратко и схематично я могу пе­редать это в виде такого диалога двух Я внутри меня.

«— Зачем такая жестокость? Ведь это дедушка все нарочно «подстроил», чтобы наказать меня! Я открыл ему все, чтобы встретить понимание и про­щение.

— А когда ты нашел это понимание и прощение — понял ли ты, как жестоко обошелся с матерью, с Таней?

—  Мне было так хорошо в лесу, пусть бы так и осталось, зачем было слушать эту музыку?!

— Тебе было хорошо, но ты не подумал вернуться домой, чтобы принести радость и утешить их.

—  Но можно же было сказать мне об этом по-дружески, прямо… Зачем нужно было устраивать эту «сцену»!

—  Если ты, «все открыв» перед дедушкой, сам не увидел жестокости своего поведения с близкими и совесть в тебе не проснулась, это было бы беспо­лезно. Теперь ты увидел и услышал себя и пережил то, что причинил близким.

—  Дедушка не любит меня. Он осудил меня и спокойно пошел спать. Завтра утром я уеду и боль­ше не вернусь сюда.

— А когда дедушка умрет — ты приедешь к нему на похороны? Как ты будешь вспоминать о нем?..»

Я все понял. Я сам никого не люблю. Все мои поступки продиктованы эгоизмом, и во имя этого идола я готов оставить самых дорогих людей. Я впервые увидел себя во всей неприглядности свое­го раздутого Я, услышал свой голос в резком и хо­лодном тоне дедушки: да, он говорил со мной точ­но так, как я говорил вчера с мамой, — он, как в зеркале, показал мне меня самого. Это была боль, пробившая скорлупу эгоцентризма, плотно закрыв­шего меня от сострадания близким людям. Теперь я переживал их страдания как свои, голос совести проснулся во мне. Я плакал уже не от обиды и уяз­вленного самолюбия, а от раскаяния и сострадания.Рано утром я написал записку: «Дорогой дедуш­ка! Я все понял. Спасибо тебе». И с первым поез­дом поехал домой…»

Так в муках рождается осознание в себе противо­стояния и борьбы двух Я. Духовное Я дает о себе знать голосом совести; наличное Я заявляет о себе горделивым самооправданием, уязвленным самолю­бием, обидой; чтобы оправдать себя, надо обвинить того, кто задел это Я, обесценить его, отвернуться с чувством вражды и ненависти, тогда только Я в безопасности. Это так называемые «защитные ме­ханизмы» наличного Я, ревниво охраняющего свою безопасность. Вопреки рассудочному самооправда­нию и «защитным механизмам» наличного Я, голос совести тяготит человека, закрывающего глаза на правду, убивает в нем радость жизни. Кто победит? Это зависит от выбора: личность не пассивная аре­на, ей дана свобода — это духовный дар.

Признание духовности человека обязывает изме­нить привычную систему представлений и понятий, укоренившихся в отечественной психологии и пе­дагогике.»

Один ответ в “А вы читали?”

  1. Спасибо за статью, нашла много чего интересного! http://ecasinowin.com/russian-casino-review/

Ответить

Spam Protection by WP-SpamFree