После глыб

oceans.JPG 

Журнал “Профиль” № 1.2009 г

Лев Бруни

Патриарх Алексий II и Александр Исаевич Солженицын, оставившие нас в минувшем году, наверное, как никто, изменили эпоху. Казалось бы — чего общего? Сдержанный европеец и истовый русак. Мастер компромисса и яростный полемист. Но жизнь как одного, так и другого можно и нужно определить как служение. Никаких параллелей. Да их и быть не может. Разве что, кроме одной: именно они в значительной степени преобразили страну.

 Солженицын сделал, казалось бы, невозможное. Может быть, самый русский из всех современников, он, думая исключительно о России, уничтожил коммунизм в сердцах и головах на Западе. После публикации «ГУЛАГа» европейские компартии (треть избирателей во Франции и Италии) сдулись и практически прекратили свое существование. Левые интеллектуалы, формировавшие общественное мнение всяческие «новые философы» с ужасом отшатнулись от ленинизма. Многие про это забыли, но именно человек, никогда не понимавший, да и не стремившийся особенно ни понять, ни принять Запад, помог ему одержать (для начала) идеологическую победу в Третьей мировой войне. И не его вина в том, что поражение коммунизма вывернулось в унижение России. Беда, скорее, в том, что, в отличие от Запада, здесь он воспринимался слишком многими как желчный старый зануда. Поколение, ходившее в детский сад, когда Александра Исаевича силой вывозили из страны, в подавляющем большинстве так до сих пор и не открыло не только «ГУЛАГ», но и даже «Один день Ивана Денисовича». Вместе с тем оно привычно и как будто со знанием дела морщит нос при одном лишь упоминании о Солженицыне.
   Когда Твардовский опубликовал Солженицына в «Новом мире», люди, знавшие все про свою жизнь, увидели, что можно не только говорить, но и писать, и читать правду. Это был настоящий прорыв, первый, наверное, из многих ударов, которыми бодливый теленок свалил-таки дуб. Беда в том, что мало кто, кроме него самого, верил в саму вероятность не только победы над режимом, но и сколько-нибудь успешной борьбы с ним. Не оттого ли боязнь «жить не по лжи» стала неуклонно прикрываться снобизмом и ерничеством.
   Действительно, придираясь к провинциальному актерству, позе, жесту, мы, даже будучи искренне несогласными, сплошь и рядом не спорили, а отмахивались от Солженицына. Посмеивались над ним. Посмеивались, когда он в середине семидесятых, вышвырнутый из страны, ни секунды не сомневался, что вернется, что будет жить на Родине. Подшучивали, когда он утверждал, что коммунизм и Россия — вещи разнонаправленные. А потом, убедившись в его правоте, глупо хихикали, когда он, вернувшись, осмелился не в запломбированном, а в арендованном вагоне проехать по стране. С Востока на Запад. Снисходительно улыбались, когда он распинался перед почти не слушающими депутатами с думской трибуны. Он почему-то был нам всем неудобен. И получилось так, что не понимавший и не любивший Запад человек промыл-таки Западу мозги, но не сумел этого сделать в своем Отечестве. В стране, где слово «авторитет» стало уголовно-позорным, а слово «совесть» — архаичным.
   В столице страны, в которой мы живем, есть проспект Сахарова, а Большая Коммунистическая улица стала улицей Солженицына. Но страны, о которой они мечтали и о которой порой резко, но с чрезвычайной деликатностью по отношению друг к другу спорили, как не было, так и нет.
   Бесстрашие и жертвенность, которыми эти великие люди сопровождали свой подвиг, сегодня в лучшем случае удивляют. Не те нынче потребности. Глухота стала правилом.
   Солженицын никуда не денется и, безусловно, вернется, лишь бы не слишком поздно. Ведь он посвятил свою жизнь тому, чтобы не оставить страну без памяти. «Один день Ивана Денисовича», «Матренин двор», «Красное колесо», «Бодался теленок с дубом», «Архипелаг ГУЛАГ» — это не его, это наша с вами общая жизнь. Жизнь наших дедов, родителей, детей. Это наши невыученные уроки.
   А уроки эти, если мы вообще хотим сохранить Россию, учить придется. Не поняв, что произошло со всеми нами в XX веке, мы не сможем жить в XXI. Сколько бы ни стоил баррель.
   «Архипелаг ГУЛАГ» — это не литература, это собранные свидетельства. И не хотел ведь Солженицын работать над книгой в одиночку, да никто не взялся. Даже Шаламов, которому он это предлагал. Тяжким грузом висела история нашей страны на одном-единственном человеке. Почти десять лет, за которые, как пишет сам Солженицын, «ни одного разу вся эта книга, вместе все части ее не лежали на одном столе!». В 1967 году он написал про книгу: «Я кончаю ее в знаменательный, дважды юбилейный год (и юбилеи-то связанные): 50 лет революции, создавшей Архипелаг, и 100 лет от изобретения колючей проволоки». И еще: «Не потому я прекратил работу, что счел книгу оконченной, а потому что не осталось больше на нее жизни». А жизни еще оставалось на четыре с лишним десятилетия, высылку, возвращение. Солженицын, как и предполагал, надолго пережил СССР, но никогда не позволял себе ни хвастовства, ни торжества по этому поводу.
   Советами его вряд ли уже придется воспользоваться. Поэтому не будем рассуждать, насколько верным было предложенное лечение. Но диагноз был сколь безжалостен, столь и точен.
   С этим диагнозом был, скорее всего, согласен и покойный Патриарх Алексий II. Однако его наследие, плоды его служения конкретны и бесспорны. Ведомая им Церковь из кажущегося недоразумением института в откровенно безбожном обществе стала сплоченной и спокойной силой и безоговорочным авторитетом.
   После кончины Святейшего все вдруг стали подсчитывать количество восстановленных и построенных храмов, монастырей и поражаться этой удивительной статистике. А воссоединение с Зарубежной Церковью, в которое верилось так же мало, как когда-то в обреченность Советской власти.
   Одно, разумеется, обуславливало и другое, но помимо этого нужен был одновременно смиренный и твердый правитель. Конечно, в эти годы не обошлось и без потерь, но спокойный авторитет патриарха и его служение главному были одним из столпов, на которых держалось и держится церковное единство.
   Многие полагают чрезвычайно важным то, что на переломе эпох Церковь возглавлял настоящий европеец, мудрый дипломат, умелый администратор, представитель старой образованной элиты. Пастырь, не препятствовавший вхождению новых идей, но строго следивший, чтобы плодотворные дискуссии не выливались в дрязги, угрожающие единству. А некоторые дискуссии, ведущиеся накануне Собора, достаточно наглядно иллюстрируют, что выстроенное Святейшим равновесие нужно было блюсти очень строго.
   Именно в силу этих обстоятельств для духовенства Патриарх Алексий был очень умелым, удерживающим правителем.
   «Он знал, что такое власть, и умел править, вызывая не холодный страх, а еще и радость, проявляя истинно христианское отношение, как к людям, так и к власти, — говорит о. Борис Михайлов. — Его патриаршество стало невероятным даром для России»
   Недавно еще угнетенная Церковь выросла в реальную силу, не враждующую с светской властью, но и не подчиненную ей. В силу, сотрудничающую с властью ради общей пользы.
   Как бы кто ни относился к трансляциям служб по телевидению с непременным участием светских начальников, сами эти трансляции есть победа Церкви.
   Вера или неверие политиков — их личное дело. Но нельзя забывать, что в начале патриаршества Алексия II предмет под названием «Научный атеизм» входил в обязательную программу всех без исключения высших учебных заведений.

Ответить

Spam Protection by WP-SpamFree