Чудо о пяти кораблях. Окончание

Один из тех, кто отпевал полярного командира 6 марта 1961 года, — отец Леонид. Ему далеко за восемьдесят, но ум и память ясны, как и его серо-голубые глаза. Жизнь отца Леонида, как и судьба Вилькицкого, полна крутых поворотов, которые он претерпел вовсе не от любви к приключениям.

— В 1932 году я был рукоположен в иподиаконы при Московском храме священномученика Ермолая, что на Козьем болоте. В том же году церковь сломали, а настоятеля храма, отца Николая, сослали в Соловки за связь с патриархом Тихоном. Он у нас в 25-м литургию служил.

Отец Николай мне, сироте тамбовскому, не только духовным отцом был, но и всех родных заменял. Отправился я вслед за ним на Север, думал участь ему облегчить. Но в Архангельске умные люди поостерегли на Соловки соваться. Я и остался в городе на постое у отца Севериана. Его тогда храма лишили, но за ветхостью лет не тронули. Делил он деревянный домишко в Соломбале с отставным боцманом. Вот там я и поселился в ожидании лучших времен.

У отца Севериана в темном чулане молельня была, вроде домовой церкви. Не часовня, а именно церковь, так как он из своего поруганного храма спас Святые Дары и хранил их, пряча от чужого глаза в чулане, где пред старинным резным киотом с образом Спаса Нерукотворного горели лампады. Вот мы и молились, и службы сами для себя служили. Самые светлые, самые сильные и искренние молитвы вознес я Господу из того чулана…

Хоть и питались мы по-монашески, а все же надо было и свой достаток иметь. Устроился я сторожем на корабельное кладбище, где доживали свой век старые пароходы да рыбацкие шхуны. А вскоре и жить туда перебрался — в сторожку с железной печкой, чайником, койкой. Жил и молился там, как в скиту. Отец Севериан подарил мне две иконы старого письма — Владимирской Божией Матери и святителя Николая.

А тут как-то лазал по старым пароходам, искал, чем хозяйство пополнить, и на одном ледоколе обнаружил большое помещение, куда выходили двери кают обоих бортов. Деревянные колонны со старинной резьбой подпирали подволок в два ряда, отчего помещение, скорее всего это была кают-компания, напоминало трапезную храма. Вот тогда-то мне и пришла мысль основать здесь тайную церковь. Отец Севериан долго сомневался, потом осмотрел место и, убедившись, что судно смотрит носом на восток, сам наметил алтарную часть и перенес на ледокол Святые Дары и несколько икон из своей молельни. Я сколотил из фанеры Царские врата, украсил их как мог, и на Николу Зимнего мы освятили наш храм во имя Мирликийского Чудотворца. Поначалу молились вдвоем, потом стали приводить наиболее надежных из прихожан. Творили молитвы за тех, кто уходил в море, за патриарха Тихона, за гонимых духовных отцов, за избавление России.

К Пасхе у нас уже было двенадцать прихожан. Каноническое, заметьте, число. Но из двенадцати, наверное, всегда один — Иуда. С библейских времен это соотношение, на мой взгляд, ничуть не изменилось. И вот однажды, на Духов день 1935 года, нагрянула к нам облава НКВД. Пока они ломились в задраенные железные двери, отец Севериан сказал мне: “Я выйду к ним, а 

ты спасай Святые Дары!”. В эту минуту он был похож на первохристианина, выходившего к римским легионерам на казнь за веру. На всю жизнь лик его вдохновенный запомнил. Через дверь в алтаре вынес суму со Святыми Дарами под палубу ледокола и там низами ушел от облавы. Пробрался в порту на лесовоз, уходивший за границу. Должно быть, Господь меня вел — не заметили, не схватили. Укрылся меж бревен… Две недели плыли, обрывал с еловых стволов кору, живицу жевал, а более Святым Духом питался. Молился и за отца Николая, и за отца Севериана. Они муки за веру не в пример моим приняли.

Конец моим испытаниям наступил в порту Бремена. Ночью сошел я на берег бесплотный, как тень… Среди тамошних грузчиков оказались русские люди, бывшие офицеры. Царство им всем теперь Небесное! Вот они и приютили, пригрели, спасли. Потом и на службу определили, но не в церковь, а на большой пароход — “Берлин”, посуду мыть. Так я стал, можно сказать, моряком: четыре раза в Нью-Йорк ходил, четыре раза Атлантику пересекал… А уж годика за два скопил деньжат и покинул “Берлин” ради пастырского служения сначала во Франкфурте, потом в Данциге, потом здесь, в Брюсселе…

—  Постойте, постойте, — вдруг стало доходить до меня кое-что, — но ведь ваш “Берлин” после войны стал нашим “Адмиралом Нахимовым”, который…

— Совершенно верно! “Адмирала Нахимова” потопил потом партсекретарь новороссийского пароходства “Петр Васев”. Вы уж поверьте мне — в каждом имени есть свое предопределение. Не любили партсекретари царских адмиралов ни в жизни, ни на морях…

Мы долго говорили о роковых совпадениях, о превратностях морской жизни, о злосчастном лайнере и его трагедии. Быть может, кто-то назовет слова отца Леонида “шипеньем злобного антисоветчика” и “кощунством по отношению к памяти погибших”. Но сколь скоро в нашей печати представлен почти весь спектр мнений, домыслов и гипотез относительно причин гибели лайнера, в него вошли даже самые фантастические и абсурдные, дополним эту панораму одним штрихом.

Итак, мнение бывшего члена экипажа лайнера “Берлин” — (“Нахимов”) — в миру, а в клире — отца Леонида:

— Всякое современное судно имеет размагничивающее устройство, которое снижает, а то и вовсе нейтрализует магнитное поле стального корпуса.  Это сделано, как объяснили мне моряки, чтобы корабль не мог подорваться на электромагнитных минах. Человек уменьшает свое “греховное поле” покаянием. Железо каяться не может, поэтому все неодушевленные предметы, дома (корабль – это тоже морской дом человека)  — освящаются  по церковному обряду, дабы предохранить от проникновения вселенского зла. Пароход, о котором идет речь, не освящался ни тогда, когда он был “Берлином”, ни тогда, когда он стал “Нахимовым”. Можете представить, какой, выражаясь понятным вам языком физиков, “греховный фон” накопил этот ковчег за шестьдесят лет своей жизни и под фашистским, и под советским флагами. Он ведь и в нападении Германии на Польшу принимал участие, и тайно доставлял советских ракетчиков на Кубу. И самоубийства в его каютах случались… Да мало ли чего происходило на его палубах за столько лет?! Одно слово – старый греховодник.

Когда я собирал газетные вырезки о гибели “Нахимова” и ваши, советские, и то, что писалось в европейских газетах, меня интересовали не технические подробности, а люди, которые вели этот лайнер и плыли на нем, экипаж и пассажиры. Не ведаю, был ли среди них хоть один крещеный человек, хоть один искренне верующий в Господа… Впрочем, наверное, были, ведь многие и спаслись. Но то, что в ту последнюю летнюю ночь 1986 года на судне скопилось множество грешников, — сие бесспорно. Было там немало торговых работников, были лихоимцы, кагэбэшники… По библейскому перечню, шли на нем мытари и блудницы, сребролюбцы и тати, бражники и богохульники, прелюбодеи и фарисеи, пустосвяты и клятвопреступники, жены, убившие младенцев во чреве своем, и мужи, отрекшиеся от семени своего, — люди, нарушавшие заповеди всех смертных грехов. Если Ной взял на ковчег спасения “всякой твари по паре”, то на ковчеге погибели капитана Маркова шли носители всех пороков рода человеческого. Думаете, не было там наркоманов и мужеложцев? Все были… Плавучая Гоморра не выдержала груза грехов и пошла ко дну, и горе тем праведникам, кто по неведению пустился на ней по хлябям морским.

Не вымолила Божия Матерь у Отца Небесного чуда для спасения плавучего ветрограда. Одно только чудо, да и то черное, случилось — за считанные минуты канула громадина на дно морское, а должна была по всем инженерным расчетам держаться на плаву час с лишком.

Помилуй, Господи, всех, странствующих по воде, и нас грешных!

Отец Леонид перекрестился.

… Перед глазами всколыхнулась ночная вода неспокойного моря. Только что в рубке дежурного по спускам прокричал из динамика подводной связи водолаз, работавший на палубе затопленного парохода:

— Принимайте пассажирку!

Мы вышли на шкафут спасательного судна. Стояла глухая полночь. Море возвращало очередную жертву, казалось, бессчетную уже… Сначала в непроглядной черной воде слабо забрезжило световое пятно. Это поднимался из глубины водолазный колокол. Барабаны мощной лебедки неспешно наматывали стальной промасленный трос.

И пришел невод… Вовсе не с травою морскою… Из воды нехотя вылезла стальная капсула, ее подняли повыше. На платформе водолазного колокола ничком лежало чье-то тело. При свете полной луны и судового прожектора мы увидели распростертую на рифленом железе девушку. Смерть застала ее в танцевальном наряде: кружевная белая блузка, черная юбка, посверкивали мокрые лаковые туфельки. Казалось, она сейчас шевельнется, приподнимется, стыдливо одернет юбку, слишком высоко открывавшую красивые ноги. Она была ровесницей матросов-спасателей, а те не сводили с нее

глаз. Некому было прикрыть ее невольную наготу. И в этой беспомощности, ее полном безразличии к нам, живым, таился особый ужас смерти.

Водолазный колокол скорбно покачивался над водой. И скорбная его ноша зависла между морем и сиявшей луной.

“За что?” — стояло в наших глазах, и мы не находили ответа. Лишь вспоминались строчки Пушкина — “О море, древний душегубец…”

— Эх, была бы “Семистрельная” на борту “Нахимова”! — вздохнул я.

—  На всяк корабль чудотворных не напасешься, — резонно возразил священник. — Грешить меньше надо… А ведь у Вилькицкого тоже образок был. Очень он им дорожил. Даже в гроб просил положить. Я и положил…

— А что за иконка была?

— Да разве скажешь теперь? Помню, что Божия Матерь была… А какая именно — запамятовал. Мне уж скоро девятый десяток кончать.

На другой день мы выбрались с отцом Леонидом на Иксельское кладбище, где был погребен Вилькицкий. В дальнем углу мы отыскали малоприметную каменную плиту под небольшой туей.

Мне очень хотелось верить в то, что прах полярного командира был осенен флотской святыней. Что стоило чудотворной иконе явиться с островов туманного Альбиона на бельгийские берега? Как было бы просто поставить последнюю точку в повести: там, мол, она, “Семистрельная”, противоторпедная, спасительница кораблей, — под этой вот плитой. Но это не более чем предположение. Даже если она и в самом деле там, это вовсе не значит, что “Семистрельная” не просияет однажды как в былые времена русским морякам. С этой мыслью я возвращался из Брюсселя в Москву. С этой мыслью зажигаю свечу в Морском Никольском храме Петербурга. Да не оставит Заступница Небесная корабли вновь обретенного Андреевского флага в столь трудные для флота и России времена.

 1986-1995 гг. Москва – Новороссийск Каир Брюссель

Ответить

Spam Protection by WP-SpamFree