Чудо о пяти кораблях. Часть 4

Чудо третье. НА ОЩУПЬ – СКВОЗЬ ЛАБИРИНТ СМЕРТИ

Июнь 1990 года. Город Железнодорожный

Меньше всего я ожидал узнать что-либо о чудотворной, спасающей корабли иконе в подмосковном городе Железнодорожном, бывшей Обираловке, печально известной по роману Льва Толстого — именно здесь бросилась на рельсы Анна Каренина.

Я собирал материалы к повести “Казус белли” и отправился в Железнодорожный к дочери командира эсминца “Спартак”, того самого, что в 1919 году во время набеговой операции на занятый англичанами Таллин выскочил на камни и был захвачен неприятелем вместе с находившимся на борту “первым морским лордом” большевиков Федором Раскольниковым. Командир корабля военмор (бывший лейтенант) Николай Павлинов после суда офицерской чести навсегда остался в столице Эстонии, приискав себе место электромонтера на фанерной фабрике Лютера. Судьба драматичная и отчасти загадочная — в 1940 году после вступления советских войск в Таллин Павлинов был арестован и без вести сгинул в лагерях ГУЛАГа.

Рассказывая об отце, Людмила Николаевна Селина (по мужу) упомянула между прочим и о его знакомстве с Шаляпиным, о том, что в 1935 году Федор Иванович, будучи в Таллине проездом из Штеттина в Хельсинки, пригласил бывшего моряка в ресторан и передал ему там несколько икон, в том числе и образ Божьей Матери, который потом всегда висел у него в кабинете…

— Стоп, стоп, стоп, — остановил я собеседницу. — А почему, собственно, он передал иконы безвестному таллинскому электромонтеру?

— Для Шаляпина мой отец вовсе не был безвестным электромонтером, — слегка обиделась на меня Селина. — Федор Иванович знал его как офицера российского императорского флота, к тому же с неплохим голосом. Папа живо интересовался оперным искусством и сам пел в любительских спектаклях.  Его кузина — Валентина Павловна Павлинова — была актрисой Мариинского театра. Ее изумительное меццо-сопрано приводило в восторг и публику, и Шаляпина, с которым она не раз выступала в “Каменном госте”, исполняя партию Лауры. Был еще один Павлинов —тенор частной оперы Зимина… Короче, с Шаляпиным отец встретился, как встречаются старые друзья, тем более на чужбине.

Вот ему-то, выпускнику Морского корпуса, боевому офицеру Шаляпин и вручил спасительницу кораблей и моряков — “Семистрельную”, явленную на линкоре “Императрица Екатерина”. Четыре года чудотворный образ хранил скромный домик в таллинском предместье Нымме от разных бед и зол. Бывший командир злополучного “Спартака” (ранее “Капитана 1 ранга Миклухи-Маклая”) был человеком глубоко верующим.

А дальше случилось вот что: 16 сентября 1939 года в Таллин пришла польская подводная лодка “Орел”. Спасаясь от ударов превосходящих сил германского флота, польские корабли укрывались в портах нейтральных государств. По международным законам, “Орел” и его экипаж подлежали интернированию. Эстонцы тепло встретили польских моряков, видя в них товарищей по общей судьбе — ведь над Эстонией уже нависла тень чужого вторжения. Толпы горожан шли в субботний день, чтобы приветствовать моряков дружественной державы, приободрить их после шока военного поражения. Это не мешало военным властям разоружать корабль, снимать радиоаппаратуру, выгружать торпеды, изымать морские карты. Таллинцы несли им цветы и сладости, пиво и копченых угрей… Пришел и Павлинов. Немало его однокашников служило в польском флоте. Ему было о чем поговорить с собратьями по оружию. Тем более, что ровно двадцать лет назад у того же причала стоял тральщик “Китобой” и Павлинов помогал готовить отчаянный побег.

Павлинов же принес полякам и последнюю новость, только что услышанную по радио в сводке утренних новостей: советские дивизии перешли восточные границы Польши и двинулись на соединение с немцами. Эта весть настолько потрясла польских моряков, что они решили бежать из-под стражи и уходить в Англию, чтобы продолжать борьбу за освобождение Родины.

Павлинов, помнивший побег “Китобоя” из Таллина в 19-м году, принес на “Орел” ту самую иконку, которая однажды помогла малому тральщику совершить большой поход.

Образ Божьей Матери, пронзенной семью стрелами, был хорошо знаком полякам. Ведь этот сюжет перешел в православную иконопись из католической графики. Во всяком случае, оставшийся за тяжело заболевшего командира и переправленного в госпиталь капитан Грудзинский с благодарностью принял столь неожиданное подношение и отнес иконку в кают-компанию. Вряд ли он знал о чудотворной силе “Семистрельной”, но ведь и он с детства верил в заступничество Матки Боской Ченстоховской, в покровительство Святой Девы. А каждому воздается по вере его… Уповать же в задуманном предприятии оставалось только на Небо. Берег и море грозили смертью.

Легко сказать — бежать из-под стражи, но как это сделать, когда на палубе прохаживается вооруженный часовой, а в центральном посту сидит у полевого телефона эстонский унтер-офицер? Все стрелковое оружие эстонцы с лодки унесли. Но боцманмат Пегза припрятал один пистолет. Стали ждать глухой полуночи, тайно готовя подводную лодку к походу. По счастью, эстонцы не успели рассоединить гребные валы с муфтами дизелей и электромоторов.

Но вот часы на таллинских башнях пробили первый час новых суток.

По знаку поручика Пясецкого, заглянувшего в центральный пост, боцманмат Пегза выхватил пистолет и наставил его на оторопевшего унтер-офицера. В одну минуту он был скручен и с кляпом во рту унесен в кормовой отсек. Та же участь постигла и верхнего часового — матроса Бориса Мальштейна. Правда, с ним было сложнее. Стражник прогуливался по причалу возле трапа. При любом неосторожном движении он мог поднять крик, выстрелить в воздух… А по корме у “Орла”, не забудем, стояла эстонская канонерка…

— Хэй, пойсс! («Эй, парень»! — эст.) — окрикнул его матрос Олейник и жестом показал, что нужны спички прикурить папиросу. Спички нашлись. Завязался разговор на странной смеси польских, эстонских и русских слов. Мальштейн понял,

что поляки хотят показать ему лодку, весьма непохожую на ту, на которой он служит. Профессиональный интерес взял верх над долгом часового, и едва Борис вступил за ограждение носового орудия, как две бесшумные тени набросили на него бушлаты, и, даже не охнув, Мальштейн исчез в торпедопогрузочном люке.

Матрос Покрывка осторожно вынес на мол полевой телефон и поставил его на набережную. Его напарник, старший матрос Хоецкий, одним ударом топора перерубил кабель, связывавший лодку с портовой электросетью. “Орел” перешел на питание от собственных аккумуляторных батарей, плотность которых — и это весьма беспокоило Грудзинского — оставляла желать лучшего. Он посмотрел на циферблат — второй час ночи! — и нажал на тангенту ревуна боевой тревоги:

— Аларм!

Матросы и подофицеры, которые, казалось, были погружены в беспробудный сон, ожили в долю секунды и тут же разбежались по боевым местам.

Грудзинский скомандовал с мостика:

— Оба мотора — средний вперед! “Орел” вздрогнул, дернулся, и в ту же минуту лопнули швартовые канаты, подпиленные накануне. Путь на свободу открыт!

Но радоваться было рано. В порту заметили неладное, и на эстонских канонерках вспыхнули прожекторы. По рубке уходящей субмарины секанули пулеметные очереди. Тихо спавший доселе порт огласился какофонией стрельбы, звонков, криков.

Грудзинский, пригибаясь от пуль, велел поворачивать вправо, чтобы обойти вехи, отмечавшие мель; до выхода из каменной коробки порта оставались десятки метров, как вдруг впередсмотрящий, вглядывавшийся в темень моря и ночи с носа, истошно заорал:

— Волнолом по курсу!

Но было поздно. Грудзинский с ужасом услышал скрежет металла по бетону. Нос “Орла” вылез на полметра из воды, и лодка замерла.

— Влипли, пся крев!

Над портовым бассейном злорадно взвыла сирена.

Теперь конец. Теперь всех под суд и в лагерь… Напрасно оба винта бурунили за кормой воду: скала цепко держала нос у самого выхода из портовых ворот.

Пулеметные очереди решетили ограждение мостика. Грудзинский, едва сдерживая злые слезы досады, прокричал в раструб переговорной трубы:

— Принять кормовой балласт!

Вся надежда на то, что, осев на корму, лодка приподнимет нос с проклятого камня. Слава Богу, что в носовом отсеке не было течи.

Похоже, и в самом деле силы небесные были на их стороне — ведь не корысть и не страх гнали их в море, их всех подняла судьба несчастной родины. И тот, кто держал в своей руке нити их жизней, должен был это учесть. И он учел и смилостивился. Он послал свежий бриз. Ветер поднял клубы дизельного дыма и скрыл лодку от пулеметчиков неожиданной завесой. И тут и нос корабля — сантиметр за сантиметром — стал сползать с волноломного камня. “Орел” наконец почуял под собой вольную воду и ринулся в ворота. Напрасно вслед ему били лучи прожекторов и пулеметные трассы. Легкий ветер развешивал за его кормой спасательную пелену выхлопных газов.

Однако удача могла изменить в любую минуту: справа и слева их подстерегали камни и отмели, которыми изобиловала таллинская бухта; надо было ожидать погони канонерок, атак с воздуха. Да и тяжелые береговые батареи уже поводили своими стволами в поисках цели. Не дожидаясь залпа с Наргена, где еще с первой мировой войны стояли башенные батареи дальнобойных орудий, Грудзинский велел погружаться. Благо глубины здесь приближались к двадцатиметровой отметке. Маловато, но укрыться можно. “Орел” исчез с поверхности ночного моря под первые всполошные залпы. Пройдя пару миль под водой, Грудзинский положил субмарину на грунт: аккумуляторные батареи разрядились “почти до воды”. Приказ “По койкам!” команда выполнила с большим удовольствием. Изнуренные ночными треволнениями люди засыпали мгновенно, даже не озаботясь своим ближайшим будущим.

Остаток бурной ночи прошел спокойно: а поутру, когда на поверхности рассвело, те, кого не сморил мертвый сон, услышали подводные взрывы. Это эстонские корабли сбрасывали запоздалые глубинные бомбы. Несколько раз их винты взбивали воду над самой рубкой затаившегося “Орла”, но богиня удачи миловала их и на этот раз.

Дождавшись темноты, Грудзинский велел всплывать. Всплыли. И тут же начали зарядку батарей на виду у низких лесистых берегов Наргена, которые в любую минуту могли озариться вспышками беспощадного кинжального залпа.

Мало-помалу грозный остров уходил за корму. Впереди было открытое море.

Избежав многих опасностей в таллинской бухте, “Орел” шел навстречу неисчислимому множеству других. Балтика была уже не просто морем, а театром военных действий, на котором безраздельно господствовали корабли германского флота. Немцы были прекрасно осведомлены о бегстве “Орла” и готовы были начать, если уже не начали, охоту за почти безоружной подводной лодкой.

Конечно, можно было бы уже на следующие сутки интернироваться в Швеции, как это сделали командиры “Рыси” или “Вилка”. Но Грудзинский решил – и все его поддержали — прорываться в Англию…

Потом даже англичане признают, что это была одна из самых героических авантюр среди подводных лодок во второй мировой войне. “Орел” пустился в тысячемильное плавание фактически вслепую: в штурманской рубке не было ни одной карты! Весь походный комплект был изъят эстонскими властями. Не надо быть моряком, чтобы понять, что поджидало подводную лодку в тесных извилистых проливах Скагеррак и Каттегат, плавание по которым даже в мирное время, в спокойное море, ясную погоду считалось своего рода “морским слаломом”, где, не дай Бог, собьешься с рекомендованного курса и пойдешь считать форштевнем банки, бары, мели, подводные скалы, островки… А минные поля, которыми немцы успели закрыть Зунд? А патрульные сторожевики, которые дежурили днем и ночью в теснинах балтийских Сцилл и Харибд? А самолеты “люфтваффе”, барражировавшие над проливной зоной.

Тут и с самыми точными картами куда как рискованно было соваться в “лабиринт смерти”.

Но не зря ведь говорят: голь на выдумки хитра. Штурман “Орла” подпоручик Мариан Мокрский по памяти начертил абрис балтийских берегов. То же сделали и все офицеры подлодки. Потом Мокрский выполнил чертеж. Разумеется, с такой “картой” можно было наскочить на любую подводную скалу, как и без нее. Но, на великое счастье, Мокрский нашел в штурманском ящике томик, который остался там по недосмотру эстонского чина. Это был изданный в Германии “Список маяков Балтийского моря”. Вот по ним-то, от маяка к маяку, как слепой перебирает фонарные столбы, и вел Грудзинский подводную лодку. Благо по ночам “Орел” всегда шел в надводном положении.

В Таллине наутро после бегства недоинтернированного “Орла” разразился грандиозный скандал. Особенно злорадствовали берлинские газеты из ведомства господина Геббельса, первыми пустившие “утку” о замученных коварными поляками эстонских часовых, захваченных и утопленных в море. Однако спустя три дня незадачливые стражники объявились живыми и невредимыми… в Швеции. Налетевшим репортерам они поведали подробности своей нечаянной подводной одиссеи. Поляки после столь неджентльменского приглашения к вояжу обращались потом с ними в высшей степени корректно. И только на третий день похода вынуждены были предложить весьма неуютное и рискованное плавание в надувной лодчонке к берегам острова Готланд. После отчаянной гребли Кирикмаа и Мальштейн поставили рекорд Балтии по заезду на резиновых шлюпках, преодолев восьмимильную дистанцию за считанные часы. Разумеется, на родине их примерно наказали. Но оба “героя поневоле” до конца дней хранили газеты со своими портретами на первых полосах в память о самом необычном приключении в их жизни.

Тем временем “Орел”, обогнув Готланд с востока, а Борнхольм с севера, приближался к “балтийскому Босфору” — проливу Зунд. В течение трех суток, то всплывая, то погружаясь, то ложась на грунт и снова подвсплывая, чтобы определиться по очередному шведскому маяку, польская субмарина пробиралась смертельно опасным коридором в Северное море. Было все, от чего сердце замирало, казалось, в последний раз: и луч прожектора немецкого эсминца упирался прямо в боевую рубку, и леденящий душу скрежет минрепа, задетого рулем глубины и потянувшего к борту мину… Но фортуна осталась верной смельчакам до конца отчаянного предприятия.

14 октября 1939 года около 11 часов утра “Орел” привлек к себе внимание британского эсминца “Валорус”, который, опять-таки по счастью, не принял польскую субмарину за немецкую подлодку и, после недолгих выяснений кто есть кто, привел ее в военно-морскую базу Розайт…

Самодельная карта “орловцев” до сих пор хранится в Лондоне — в Польском музее, повергая хладнокровных сынов “владычицы морей” в немалое изумление.

Итак, “Орел” счастливо достиг берегов туманного Альбиона.

Польские подводники доблестно воевали в рядах британского флота, потопили несколько фашистских кораблей и судов. В 1940 году подводная лодка не вернулась из боевого похода…

Британское Адмиралтейство объявило, что “Орел” подорвался на минах, выставленных немцами у входа в пролив Скагеррак. Координаты его последнего погружения — 57° северной широты и 3° 40′ восточной долготы. Значит, в этой же точке покоится и “Семистрельная”?

Почти год я полагал, что это так…

(Продолжение следует)

Один ответ в “Чудо о пяти кораблях. Часть 4”

  1. Шаляпин молодец! Не зазнавался перед простыми людьми и мог с ними общаться, все бы звезды себя так вели!

Ответить

Spam Protection by WP-SpamFree