Чудо о пяти кораблях. Часть 2

Март 1990 года. Каир

Для меня эта история началась в Каире, куда мы с Семеном Шуртаковым, бывшим старшиной 1-й статьи Тихоокеанского флота, а тогда одним из секретарей Союза писателей СССР, прилетели по приглашению посла — В.М.Журавлева. А пригласили нас на открытие в Порт-Саиде обновленного памятника морякам крейсера “Пересвет”, погибшим вместе с кораблем в конце 1916 года.

Мы ступили на египетскую землю, памятуя строки Николая Гумилева: “Кто испробовал воду Нила, будет вечно стремиться в Каир…” — и еще старинное восточное присловье: кто не бывал в Каире, тот не видел мира.

Пребывая в туристском благоговении, мы как-то не придали особого значения тому, что и в аэропорту, и на всех перекрестках, и возле нашего отеля «Тиза» — всюду маячили автоматчики в малиновых беретах и черных униформах — коммандос. Каир был на военном положении со времен последней арабо-израильской войны, или покушения на Анвара Садата. Ну был и был… Мы сегодня в Москве тоже быстро привыкли к омоновцам с автоматами…

Первый же наш вечер выдался пустым, то есть ничем не занятым, и мы с Семеном Ивановичем, человеком, несмотря на солидные седины, весьма любознательным, выбрались в город. Поскольку никакой валютой родной Союз писателей нас не снабдил, из всех доступных нам развлечений была разве что прогулка по набережной Нила. И конечно же, нам захотелось спуститься к реке, благо что и ступеньки для этого были сделаны, и небольшие площадочки вроде лодочных причальчиков. Как пелось в тогдашних песнях — “когда же ты придешь в конце пути, свои ладони в Волгу опусти”. Повинуясь этому лирическому призыву-порыву, мы и опустили свои ладони во всамделишный Нил, ничуть не боясь нильских крокодилов и любуясь полетами летучих мышей, порхавших над древней рекой. Вдруг сзади с набережной клацнул затвор автомата и гортанный голос громко скомандовал:

— Hands up! (Руки вверх!).

Автоматчик в малиновом берете сопровождал свою команду весьма убедительным вскидыванием ствола родного Калашникова. В первый раз в жизни мы подняли руки вверх. И где — на берегу Нила.

— Your documents? (Ваши документы?)

О, ужас — у нас не было документов! Наши паспорта остались в отеле, администратор обещал выдать их утром после соблюдения всех полицейских формальностей. Как мог, я объяснил это египетскому коммандос на английском. То ли он меня не понял, то ли не знал, что с нами, подозрительными иностранцами, делать, но парень вызвал офицера, коренастого черноусого капитана, смуглого, как закопченный желудь.

Я объяснил ему по-английски, что мы писатели из России и только что прилетели по приглашению посла.

—  Разве вас не предупредили, что к реке спускаться нельзя? — спросил капитан на почти правильном русском языке. — Тем более вблизи резиденции Президента, — кивнул он на особняк за глухим каменным забором, ничем не выдающийся в ряду других таких же вилл.

Мы клятвенно заверили его, что никто ничего не успел нам еще объяснить, что мы только что с самолета, оставили вещи в отеле и документы тоже.

— Где ваш отель?

Отель “Гиза” был в трех шагах от места происшествия, и капитан, препроводив нас к стойке администратора, потребовал наши паспорта. Перепуганный портье-араб достал наши “серпасто-молоткастые”, капитан сличил физиономии “диверсантов” с фотокарточками и вернул документы.

—  Все в порядке.

На радостях, что так легко выпутались из международного конфликта, я принес из номера свою книгу и подписал капитану.

Он полистал ее, поблагодарил.

— Обязательно прочту.

— Вы очень хорошо говорите по-русски.

—  У меня мама русская, — усмехнулся капитан, — а отец — египтянин.

“Бывает, — подумал я, — учился где-нибудь в Баку или в Лулумбарии, познакомились, влюбились, увез”.

— Вам бы с мамой моей поговорить, — сказал капитан. — Ее дед был морским священником. Плавал на Черном море… Она много чего знает про русский флот.

— А где она живет?

— Здесь же, в Каире… Я бы сам вас завтра к ней отвез. Но у меня такая служба, что лучше не контактировать с иностранцами… Вы понимаете?

— Да, конечно.

—  Если хотите, за вами заедет мой младший брат Хабиб.

На том и договорились.

Остаток вечера и полдня до названного срока прошли в отчаянных, типично советских сомнениях — а не провокация ли это египетских спецслужб? Увезут, как журналиста Битова украли в Италии, и ку-ку, Гриня…

И все-таки я рискнул сесть в автомашину такого же смуглого и черноусого, как старший брат, Хабиба, владельца, как выяснилось по дороге, ателье мужского платья.

Мы приехали в Хелиополис — каирские “Черемушки”, такие же уныло-безликие, как и в Москве. В одной из панельных скоростроек и жила, как неожиданно назвал ее владелец каирского ателье, матушка, Пелагея Сергеевна, урожденная Сперанская.

Сухонькая, весьма немолодая женщина, годов которой прибавляло полумонашеское вдовье платье (муж погиб при обороне Суэцкого канала), уже давно нас поджидала.

Под английский чаек с арабским печеньем пошел взволнованный разговор о делах давно минувших лет и почему-то все еще трогавших нас, и даже владельца каирского ателье Хабиба Сперанского. Нет, конечно же, он носил иную фамилию, но все же по матери он был продолжателем старинного рода православных священников…

—  Батюшка мой ходил еще в Цусимский поход и вернулся из него с наперсным крестом на анненской ленте… — рассказывала Пелагея Сергеевна. — Потом осел в Новороссийске. Да и я там родилась…

Когда рыбак принес отцу иконы, всплывшие с затопленных кораблей, он страшно разволновался, принял их на освященные рушники, отнес в алтарь и всю ночь молился перед ними. Среди них была и небольшая икона-пядница (размером с пядь, с ладонь) Семистрельной Божьей Матери. На тыльной стороне рябиновой доски, на которой был написан образ, стояла метка судовой церкви “Императрицы Екатерины”. Образок был старого письма, дониконианского…

— А что значит — Семистрельная?

— А семь стрел на ней изображено, или семь кинжалов, — охотно пояснила Пелагея Сергеевна. — Вот смотрите, это список с той иконы.

Пелагея Сергеевна, перекрестившись, сняла со стены старую олеографию. В грудь Богородицы были нацелены семь кинжалов: три справа, три слева и один снизу. Я никогда ничего подобного не видел. Справа от нимба вилась славянская вязь: “Умягчение злых сердец”.

—  Это очень старая икона. Перед ней молятся за своих врагов, за тех, кто обижает вас и ненавидит. Это очень трудно молиться за таких людей…

—  Но что значат эти кинжалы? Я не помню, чтобы в Евангелии говорилось о кинжалах, нацеленных в Деву Марию…

— А вот в писании от Луки сказано про старца Симеона. Когда он принял в храме Младенца из рук Марии, он предвестил ей: “Тебе же самой душу пройдет оружие”. Де, скорби, которые примет твой Сын: и гвозди, и удар палкой под ребра — все это пройдет сквозь душу и сердце как кинжалы или стрелы… Никто не знает, какой иконописец взял этот сюжет. Икону эту называют по-разному — и “Симеоново Проречение”, и “Умягчение сердец”, и “Семистрельная”. Есть предание, что, чудотворная, она впервые явилась на вологодской земле.

Иконкой этой отец благословил моего кузена — мичмана Балтийского флота Владимира Сперанского. И тот увез ее в Кронштадт, где командовал каким-то китобойным судном…

—  Китобойным? В Кронштадте?

—  Ну, да… Было это в девятнадцатом году. Тогда, наверное, и китов били, чтобы с голоду не пропасть…

(Продолжение следует)

Ответить

Spam Protection by WP-SpamFree