Чудо о пяти кораблях

(повесть об иконе Божией Матери «Семистрельная»)

Николай Черкашин

Кто в море не ходил, тот Богу не молился. (Русская пословица) 

подводная лодка Щ 209 на фоне крейсера "Коминтерн". Черноморский флот

подводная лодка Щ 209 на фоне крейсера "Коминтерн". Черноморский флот

 

ВМЕСТО ПРОЛОГА

Он еще значился в расписаниях Черноморского пароходства. Но он уже никогда никуда не придет — пассажирский лайнер “Адмирал Нахимов”…

Эти заметки я начал писать в каюте спасательного судна СС-21. Военный спасатель стоит на якорях над лежащим на дне пароходом. Вторую неделю уходят на затонувший лайнер водолазы, вторую неделю возвращаются они на поверхность со скорбной ношей — телами погибших пассажиров.

Черные погоны моряков казались черными от горя.

Вчера после душной и тревожной ночи, проведенной в рубке водолазных спусков, мы с командиром спасательного судна курили у борта. В темную синь воды уходили шланги и тросы. На корпусе “Нахимова” работали водолазы. Слепило осеннее солнце, безмятежно переблескивало голубое море. Не верилось, что здесь только что разыгралась крупнейшая трагедия в истории отечественного мореплавания, не верилось, что под нами, под бирюзовой рябью черноморской воды, покоится гигантский восьмипалубный саркофаг.

Испуганно вскрикнула чайка… В полусотне метров от нас вынырнула голова молодой красивой женщины. Длинные рыжие волосы ее покрывали спасательный круг, на десять дней запоздавший спасти несчастную пассажирку. Он зацепился за шлюпбалку тонувшего парохода и только теперь, когда водолаз освободил его, вынес невольную свою пленницу на поверхность… И снова в глазах у моряков застыло безответное — почему? Почему все это случилось? Как могло такое случиться?!

О море, древний душегубец! Кого-то казнит, кого-то милует… У этой стихии воистину полномочия Бога. А может, оно, море, и в самом деле — ипостась Господа?

И ничегошеньки-то мы о нем не знаем, несмотря на все наши институты океанологии, батискафы и армады подводных лодок…

Флагманский штурман, пожилой капитан 1 ранга, поманил меня в рубку.

– А знаете, почему “Нахимов” затонул? Смотрите… На карте Цемесской бухты рядом с отметкой могилы

черноморского лайнера высматривались в неровный ряд значки затонувших кораблей.

–  Что это?

–  Это корабли черноморской эскадры, затопленные по приказу Ленина.

– В восемнадцатом?

–  Ну да. Помните: “В виду безвыходности, доказанной высшими авторитетами…” И дальше — Раскольников,

Кукель, “Керчь”… Затопили линкор, эсминцы, транспорта. Кое-что подняли в тридцатых годах. Но “Свободная Россия”, бывшая “Екатерина Великая”, так и лежит… И эсминец “Громкий” лежит… Вот эта-то затопленная эскадра, — штурман перешел на шепот, — и потянула за собой “Адмирала Нахимова”…

— Зачем?

— А что же за эскадра без адмирала?

Я так и не понял — была ли то мрачная шутка или у флагманского штурмана спасателей, насмотревшегося на ужасы кораблекрушения, слегка поехала крыша. Позже пришла мысль: а может, ему и в самом деле что-то открылось? Может быть, старый моряк знал и чувствовал нечто большее, чем положено флагманскому штурману и вообще простому смертному?

 

Чудо первое.   ЯВЛЕНИЕ “СЕМИСТРЕЛЬНОЙ

Январь 1916 года. Борт линкора “Императрица Екатерина Великая”. Из дневника лейтенанта Ф.М.БУРКОВСКОГО:

“…Дредноут “Екатерина Великая” лежит в дрейфе в сорока милях от Босфора и поджидает свое охранение — эскадренные миноносцы “Пылкий”, “Гневный” и “Поспешный”. Мы заняли точку рандеву на час раньше условленного времени. Когда корабль в дрейфе, штурман разгибает наконец затекшую спину и отрывается от карты. Можно выйти на крыло мостика, размять папироску. Бурые тени дыма из труб бегут по огромной палубе, по плоским крышам орудийных башен, выбросивших стволы двенадцатидюймовок навстречу неприятелю. Бой будет позже, в полдень, а пока мы ждем своих. Эсминцы вот-вот должны вынырнуть из синеватой утренней дымки. Командир корабля капитан 1 ранга Сергеев смотрит на часы.

— Запаздывают, черти…

—  Никак нет… Если верить судовому хронометру, у них в запасе еще три минуты.

— Отчего же нам не верить судовому хронометру?! — соглашается командир. — Принесите-ка мне бинокль. Вахтенный офицер, цукните там впередсмотрящих, чтоб не дремали.

Но матросы отнюдь не дремали. Не успел я войти в ходовую рубку, как с бака зычно прокричали:

—   На левом крамболе три эсминца!  Идут к нам. Кажись, наши!

—  Старший офицер, — бросил Сергеев через плечо, — когда эти “кажись” прекратятся? Передайте ротному командиру этих марсофлотцев мое…

— Торпеда с левого борта!

Три торпеды — по одной с каждого эсминца — стремили свой гибельный бег к нам, к нашему борту, ушедшему в воду под тяжестью брони на семь саженей. И не отвернуть, и не уйти — мы без хода. Господи, спаси люди твоя!

…Все, кто был на мостике, замерли в ожидании неминуемого взрыва. Три торпеды в борт — это много даже для нашей бронированной крепости… Ищу глазами ближайшую шлюпку. Успеют ли спустить?

Первая торпеда прошла под форштевнем, вторая под кормовым срезом, а третья и вовсе отвернула в сторону. Пронесло? Но эсминцы снова дают залп. Очумели? И снова, как в страшном сне, три стальные сигары, начиненные динамитом, несутся на нас. Командир давно уже вышел из оцепенения, распорядился насчет хода и руля, “Екатерина” нехотя, набирая ход, катится вправо. Не успеть. Торпеды в двух кабельтовых, дистанция кинжального удара. Уклониться невозможно. Общий немой вопль срывается с мостика к небесам: “Господи, помилуй! Спаси и сохрани!”.

И снова неведомая сила разводит смертоносные снаряды по сторонам…

Кажется, третьего залпа не будет. Взлетели сигнальные флаги, эсминцы виновато отводят форштевни. Радиотелеграфный офицер спешит к Сергееву с донесением.

—  Господин каперанг, они не ожидали встретить нас здесь на час раньше. В дымке приняли за «Тебена»…

Я не слышу, что отвечает ему командир. Опрометью скатываюсь по трапам в церковную палубу. Глаза перебегают с образа на образ — к кому припасть, кого благодарить? Да вот же лампада горит перед Божьей Матерью.

Перед одной иконой-то и горит. Она! Спасительница! Падаю на колени. Губы сами шепчут что-то сумбурное: “Пресвятая, Пречистая, прими благодарения грешного раба твоего за чудесное наше спасение!..”

Слышу шаги за спиной. Оборачиваюсь: капитан 1 ранга Сергеев, командир дредноута, не верящий ни в черта, ни в Бога, осеняет себя пред ликом Богородицы широким крестным знамением.

— Чудотворная… — шепчут его губы под побелевшими враз усами…

Не прошло и двух лет со дня нашего чудотворного спасения, как все на корабле, во флоте и в России перевернулось. Кое-кого из офицеров и кондукторов “братишки” пустили в распыл, священника прогнали на, берег, в церковной палубе устроили клуб-курильню, иконы свалили в шкиперскую баталерку. И вот стоит “Екатерина Великая” в Новороссийске и ждет своей печальной участи под красным флагом. Топиться!

Вчера — это звучало немыслимо и кощунственно — своими руками топить лучший дредноут России. Сегодня — это уже приговор.

Оставленный всеми корабль обреченно застыл ввиду Дообского маяка. Под килем полсотни метров…

Эсминец “Керчь” наводит торпедные аппараты…

– Пли!

Теперь некому отвести торпеды. Надругались над Чудотворной… Три мощных взрыва… Дредноут кренится. Орудийные башни срываются в воду…

Прощай, “Катюша”!… Это возмездие всем нам, не сумевшим отстоять свои святыни”.

Этот трагический эпизод запечатлен в романе Алексея Толстого “Хождение по мукам”:

“Керчь” полным ходом подошла к “Свободной России” и выбросила мины. Матросы медленно сняли фуражки. Первая мина ударила в корму — дредноут качнулся, охваченный потоками воды. Вторая попала в борт, в середину. Дредноут боролся, будто живое существо, еще более величественный среди ревущего моря и громовых взрывов. У матросов текли слезы…

Командир Кукель весь высох в эти минуты — остался у него один нос, протянутый к гибнущему кораблю. Ударила последняя мина (четвертая по счету. — Прим. Н. Ч.), и “Свободная Россия” начала переворачиваться вверх килем… Она сделала еще усилие, будто приподнималась из воды, и быстро пошла на дно в пенном водовороте”.

Из этой шипящей пучины среди всплывших обломков корабельного дерева, старых бушлатов, пробковых коек и прочего хлама поднялась на поверхность и икона из судовой церкви. Ее поднял из воды новороссийский рыбак, пришедший на створ Дообского маяка, чтобы поживиться всплывшим корабельным скарбом. Поднял, оттер от мазута и перекрестился. Такой Божьей Матери он еще никогда не видел: семь кинжалов с трех сторон тянулись своими остриями к сердцу Царицы Небесной. Рыбак положил икону на носовую банку баркаса и погреб дальше. Вскоре он заметил, как в голубой колышени летнего моря сверкнул серебряный оклад. То был образ Спасителя, плававший, несмотря на тяжелые ризы, ликом вверх. Прошептав молитву, рыбак подобрал и его. Затем мертвая зыбь принесла ему еще две иконы.

В тот же день он отнес свои находки в главный храм Новороссийска и передал иконы затопленной эскадры настоятелю — отцу Севериану…

(Продолжение следует)

Ответить

Spam Protection by WP-SpamFree