“Символ веры”

Если с детьми не говорить о БогеИз творений моего друга священника Владимира Шкоды:

Мой “Символ веры”

Составленный из тезисов и цитат мой «Символ» – не изложение догматов, а размышления над трудными вопросами веры и христианской практики, попытка «лечить» самого себя. Пока ещё не знаю, удачная ли, и насколько это нужно другим.

Верую в Того, чей образ – кружение листа в серебре осеннего дня и запах костров; Кто построил старый дом, в котором прошло моё детство, и научил его бабушкиным сказкам; Кто каждое утро обновляет мир; Кто подаёт скорбящему надежду, потому что измерил Собой глубину наших страданий…
«Путь Твой в море, и стезя Твоя в водах великих, и следы Твои неведомы» (Пс 76:20).
Кто Ты?
Тишина… Двери закрыты, дождь за окном…
Верую, что однажды – когда закипит бабушкин чайник – я проснусь.

Слово «Бог» указывает на живую, непостижимую, вечную Тайну. О Боге нельзя даже сказать, что Он «есть». Псевдо-Дионисий Ареопагит: «Он <…> не обладает бытием и не является ни бытием, ни сущностью. <…> Он не есть ни что-либо несущее, ни что-либо сущее».

Святитель Григорий Богослов: «О Ты, Который превыше всего! ибо что иное позволено мне изречь о Тебе? как воспеснословит Тебя слово? ибо Ты неизрекаем никаким словом. Как воззрит на Тебя ум? Ибо Ты непостижим никаким умом. Ты един неизглаголан; потому что произвёл всё изрекаемое словом! Ты един неведом; потому что произвёл всё объемлемое мыслию. Тебе воздаёт честь всё и одарённое и не одарённое разумом! К Тебе устремлены общие (всех желания; о Тебе болезнуют все сердца; Тебе всё воссылает моления; Тебе всё, уразумевающее Твои мановения, изрекает безмолвное песнословие. Тобою единым всё пребывает. К Тебе всё в совокупности стремится. Ты конец всего, Ты един и всё; Ты ни един, ни единое, ни всё. О Всеименуемый! Как наименую Тебя, единого неименуемого? Да и какой небесный ум проникнет сквозь заоблачные покровы? Будь милосерд, о Ты, Который превыше всего! ибо что иное позволено мне изречь о Тебе?»

С. Вейль: «Творения говорят при помощи звуков. Слово Бога есть молчание. Тайное слово любви Божией может быть только молчанием. <…> Нет в мире большей гармонии, чем молчание Бога».

П. Тиллих: «Бог – таково имя этой бесконечной и неисчерпаемой глубины и основы всего бытия. Эта глубина и обозначается словом «Бог». И если это слово для вас мало что значит, переведите его и говорите о глубинах вашей жизни, об источнике вашего бытия, о том, что для вас важнее всего, что вы принимаете безоговорочно всерьёз. Может быть, для этого вам придётся забыть все традиционные представления о Боге, с которыми вы знакомы. А может быть, даже и само это слово. Ибо если вы знаете, что Бог – это глубина, то вы уже знаете о Нём немало. Вы уже не можете называться атеистом или неверующим. Ведь вы не можете подумать или сказать: «У жизни нет глубины! Жизнь мелка. Реально лишь то, что лежит на поверхности!» Если вы можете утверждать это вполне серьёзно, тогда вы – атеист, в противном же случае – нет. Кто знает о глубине, знает и о Боге».

«Отче наш…» Бог, конечно же, не только Отец, но и Мать, и Утешитель, и Тот, к кому устремлено интимнейшее и глубочайшее человеческое вожделение, Жизнь и Свет, и старый дом, в котором прошло моё детство…

Женя, 13 лет: «Бог облегчает муки совести и утешает. Если к Нему обратиться, Он подсказывает выход из положения. (Я спрашиваю Женю: может быть, не Бог подсказывает, а личный опыт?) Был случай, когда опыт не мог подсказать. Я горела ушами, глазами, всем телом от стыда, а после молитвы Бог вселил в голову мудрые мысли, как исправить – нашёлся выход из положения, и на душе просветлело. Такие хорошие мысли, нельзя подумать, что без Бога, тем более я была маленькая, безмозглая. Для глупой девочки мысли великоваты, не по голове. Это как заболела – и выздоровела».

«Бог есть любовь». Образом совершенной любви является Пресвятая Троица – богословие, достойное веры!

Только любовь (в Евангельском смысле) может быть последним и решающим критерием веры и богословия.

Лишь возлюбленный способен любить, и только любовь преображает человека. В пьесе Е. Шварца «Дракон» Ланцелот (образ Спасителя) перед битвой с Драконом разговаривает с Эльзой (образ души). «Ах, разве знают в бедном вашем народе, как можно любить друг друга? Страх, усталость, недоверие сгорят в тебе, исчезнут навеки, вот как я буду любить тебя. А ты, засыпая, будешь улыбаться и, просыпаясь, будешь улыбаться и звать меня – вот как ты меня будешь любить. И себя полюбишь тоже. Ты будешь ходить спокойная и гордая. Ты поймёшь, что уж раз я тебя такую целую, значит, ты хороша. И деревья в лесу будут ласково разговаривать с нами, и птицы, и звери… (ср. Ис 55:12: «Итак вы выйдете с веселием и будете провожаемы с миром; горы и холмы будут петь пред вами песнь, и все дерева в поле рукоплескать вам»).
Дракон. Что он ей там напевает?
Генрих. Проповедует. Ученье – свет, а неученье – тьма. Мойте руки перед едой. И тому подобное».

Митрополит Антоний Сурожский: «Можно воплотить всю свою любовь в том, как вы приготовите поднос с чашкой чая. Вы можете этот поднос с чашкой чая сделать символом любви и красоты, заботливости; вы можете вложить всю свою любовь в то, какими движениями вы поправите подушку за спиной больного, вы можете воплотить всю свою любовь в голосе, каким вы говорите с любимым человеком, чтобы до него дошло всё».

Каждая заповедь указывает на любовь, а грех – это недостаток любви и всё, что препятствует любить.

«Всех заключил Бог в непослушание, чтобы всех помиловать. О, бездна богатства и премудрости и ведения Божьего! Как непостижимы судьбы Его и неисследимы пути Его!» (Рим 11:32-33).

Если спасутся не все – любовь невозможна. Если муки вечны – любовь невозможна.

Преподобный Силуан Афонский: «Любовь не терпит, чтобы погибла хотя бы одна душа».

Архимандрит Софроний (Сахаров): «Помним замечательное посещение. К нам пришёл один монах-пустынник. Ему тогда было около семидесяти лет. Жил он в глухом месте, лежащем на пути от монастыря к скиту, в овраге, у потока воды, среди леса. Измученное, покрытое морщинами, бледное, давно неумытое, сероватого цвета лицо; неопрятные, седые, тёмно-серые волосы на голове и бороде; ввалившиеся серо-голубые глаза. Мы долго беседовали. Он рассказал о себе следующее: «Много лет болит душа моя от мысли, что вот мы, монахи, отреклись от мира, покинули и родных, и родину, оставили всё, что составляет обычно жизнь людей; дали обеты пред Богом, и святыми ангелами, и людьми жить по закону Христа; отказались от своей воли и проводим, в сущности, мучительную жизнь, и всё же не преуспеваем в добре. Много ли из нас спасающихся? Я первый погибаю. Вижу и других, что страсти обладают ими. А когда встречаю мирских, то вижу, что живут они в великом невежестве, нерадиво и не каются. И вот понемногу, незаметно для себя, я втянулся в молитву за мир. Я много плакал от мысли, что если мы – монахи, отрёкшиеся от мира, не спасаемся, то что же вообще творится в мире? Так постепенно скорбь моя росла, и я стал плакать уже слезами отчаяния. И вот, в прошлом году, когда я так в отчаянии, усталый от плача, ночью лежал на полу, явился Господь и спросил меня: «Ты почему так плачешь?»… Я молчу… «Разве ты не знаешь, что Я буду судить мир?»… Я опять молчу… Господь говорит: «Я помилую всякого человека, который хотя бы однажды в жизни призвал Бога»… Во мне пробежала мысль: «Тогда зачем мы так мучаемся на всякий день?» Господь на движение моей мысли отвечает: «Те, что страдают за заповедь Мою, в Царствии Небесном будут Моими друзьями, а остальных я только помилую». И отошёл Господь».

Святитель Григорий Нисский: «Для кого в этой жизни предшествовало очищение баней крещения, тем будет исход к сродному, а чистому усвояется бесстрастие, и что в бесстрастии блаженство, – то несомненно. Но в ком огрубели страсти и не произведено никакого очищения скверны ни таинственной водой, ни призыванием Божественной силы, ни исправлением посредством покаяния, тем по всей необходимости должно быть в соответствующем этому состоянии. А поддельному золоту прилично горнило, чтобы по истреблении примеси к ним порока впоследствии долгие века естество их сохранялось чистым пред Богом. Поэтому, так как в огне и в воде есть некая очистительная сила, то таинственной водой омытые от скверны зла не имеют нужды в ином роде очищений, а не освящённые этим очищением по необходимости очищаются огнём».

Христианское призвание – стать, подобно Христу, жертвой (осознаём ли мы это, когда крестим детей?). «Если, делая добро и страдая, терпите, это угодно Богу. Ибо вы к тому призваны, потому что и Христос пострадал за нас, оставив нам пример, чтобы мы шли по следам Его» (1 Петр 2:20-21).
А. Шмаина-Великанова: «Обобщая названные владыкой Антонием категории мучеников, мы можем заметить, что к жертвам веры он добавляет тех, кого можно назвать жертвами человечности. <…> Мать Мария Скобцова отдала свою жизнь за молодую женщину, которую она не знала по имени и видела первый раз в жизни. Она прославлена, но она являет нам образ многих, по большей части неизвестных людей, отдавших свою жизнь за чужого, как проявление последней, самой крайне степени человечности, общечеловеческой солидарности.
Мы видим, что при последовательном продумывании слов владыки Антония число мучеников двадцатого века расширяется необозримо. Однако я решаюсь сказать, что их ещё очень мало по сравнению с третьей, неназванной категорией жертв – недобровольных. Об этих людях очень трудно говорить, потому что они не видны. Они и сами хотели уйти в тень, ничего собой не представляли ни в начале, ни в конце своего жизненного пути. Да и мы от них отводим взор. Мы любим смотреть на иконы, мы видим тогда мученика не в крови, не в грязи, а в Славе. <…> Мне хотелось бы попытаться продумать это невообразимо огромное явление – убитый и умерший «просто так» – в его экклезиологическом аспекте.
«Невинная жертва» – это словосочетание не предполагает непременно, что человек, удостоившийся этого эпитета, не совершил никогда никакого проступка. Речь идёт о том, что он не виноват в том, за что пострадал, или просто не имел никакого отношения к тому трагическому событию, которое его уничтожило. <…> Я полагаю, что в применении к нашей исторической ситуации <…> образ Божий будет для нас означать образ ближнего, или как сказал бы Эммануэль Левинас – «лицо другого, пробуждающее в нас сострадание». Начиная с какого-то момента, цивилизация вознамерилась отнять у человеческого образа его святость. И заплатив за это неимоверными страданиями других, мы можем теперь убедиться в том, что это самое страдание других и есть образ Божий. <…>
Мог ли Христос быть доходягой? <…> Я позволю себе ответить: «Да». <…>
Доходяга своей жизнью и смертью говорит нам не о том, что возможно такое дно, где нет Христа, а, наоборот, что Иисус Христос, вечный Друг человека, остаётся с ним до конца».

И. Михаилов: «Христос указывает, что человек, в принципе, должен не столько страдать, сколько сострадать. Страдание от болезней, душевных мук, жизненных трагедий и несчастных случаев может лишь отчасти компенсировать отсутствие искренней любви и сострадания ко Христу – отсутствие спасительного богоподобия».

Любой религиозный опыт вне любви – ложный, и ожесточает человека. Мне кажется, тот, кто любит, уже не знает о другом, что он – грешник.
Архимандрит Софроний (Сахаров): «Для старца Силуана было особенно характерным молиться за умерших, томящихся во аде, но он молился также и за живых и за грядущих. В его молитве, выходившей за пределы времени, исчезала мысль о преходящих явлениях человеческой жизни, о врагах. Ему было дано в скорби о мире разделять людей на познавших Бога и на непознавших Его. Для него было несносимым сознавать, что люди будут томиться во «тьме кромешной».
Помним его беседу с одним монахом-пустынником, который говорил:
– Бог накажет всех безбожников. Будут они гореть в вечном огне.
Очевидно, ему доставляло удовлетворение, что они будут наказаны вечным огнём. На это старец Силуан с видимым душевным волнением сказал:
– Ну, скажи мне, пожалуйста, если посадят тебя в рай, и ты будешь оттуда видеть, как кто-то горит в адском огне, будешь ли ты покоен?
– А что поделаешь, сами виноваты, – говорит тот. Тогда старец со скорбным лицом ответил:
– Любовь не может этого понести… Нужно молиться за всех».

Я твёрдо уверен, что Бог никогда не отдавал повелений убивать грешников. 1 Цар 15:2-3 и другие подобные тексты – примеры «слишком человеческого» понимания религии завета. Сам Иисус не только не велел побить камнями взятую в прелюбодеянии женщину – Он даже её не осудил (Ин 8:3-11). «Сын Человеческий пришёл не губить души человеческие, а спасать» (Лк 9:56) – а ведь «Иисус Христос вчера и сегодня и во веки Тот же» (Евр 13:8)!

В основе человеческого существования лежит смысл. Оправданием человеческой жизни является любовь. Оправданием любви является Бог. Человек может быть понят лишь в своём устремлении к Богу.

Рождаясь в глубине души – в глубине Желания – вера конституирует жизнь, освобождая человека от власти закона: «Увидев одного человека, который работал в субботу, Он [Иисус] сказал ему: «Если ты знаешь, что делаешь, то на тебе благословение Господне, если же нет, то ты осуждён и преступил закон» (Лк 6:5 в кодексе Безы).

Бога не знает никто. Даже неверующие знают Бога. Герой пьесы А. Вампилова «Старший сын» Сарафанов именует Бога «жизнью»: «Кто что ни говори, а жизнь всегда умнее всех нас, живущих и мудрствующих. Да-да, жизнь справедлива и милосердна. Героев она заставляет усомниться, а тех, кто сделал мало, и даже тех, кто ничего не сделал, но прожил с чистым сердцем, она всегда утешит» (ср. Лк 1:50-53: «Милость Его в роды родов к боящимся Его; <…> рассеял надменных помышлениями сердца их; низложил сильных с престолов, и вознёс смиренных; алчущих исполнил благ, и богатящихся отпустил ни с чем»).

Вообще, христианское откровение (выражусь рискованно) не столько о Боге, Который и в откровении остаётся сокровенным и непознаваемым, сколько о самом человеке (антропология – обратная сторона богословия). Каким видится человек в опыте христианства? Соотнесённым в своём существовании с Истиной, внутренне свободным, призванным к любви и блаженной вечной жизни. Современное богословие должно помочь человеку вновь открыть высокое достоинство своего образа.

Откровение даётся каждому в соответствии с его призванием. Откровение – это Слово, услышанное и принятое в ту или иную меру.

Мне кажется, для человека не полезно думать, что он – обладатель истины. Уверенность в обладании истиной делает нас порой такими строгими к тем, кто, как мы считаем, заблуждается…

«Мне Бог открыл, чтобы я не почитал ни одного человека скверным или нечистым» (Деян 10:28). Для Бога нет чужих – «Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных» (Мф 5:44-45).

Вот притча – отрада моей души: «Царство Небесное подобно хозяину дома, который вышел рано поутру нанять работников в виноградник свой и, договорившись с работниками по динарию на день, послал их в виноградник свой; выйдя около третьего часа, он увидел других, стоящих на площади праздно, и им сказал: идите и вы в виноградник мой, и что следовать будет, дам вам. Они пошли. Опять выйдя около шестого и девятого часа, сделал то же. Наконец, выйдя около одиннадцати часов, он нашёл других, стоящих праздно, и говорит им: что вы стоите здесь целый день праздно? Они говорят ему: никто нас не нанял. Он говорит им: идите и вы в виноградник мой, и что следовать будет, получите. Когда же наступил вечер, говорит господин виноградника управителю своему: позови работников и отдай им плату, начав с последних до первых. И пришедшие около одиннадцатого часа получили по динарию. Пришедшие же первыми думали, что они получат больше, но получили и они по динарию; и, получив, стали роптать на хозяина дома и говорили: эти последние работали один час, и ты сравнял их с нами, перенёсшими тяготы дня и зной. Он же в ответ сказал одному из них: друг! я не обижаю тебя; не за динарий ли ты договорился со мной? Возьми своё и пойди; я же хочу дать этому последнему то же, что и тебе; разве я не властен в своём делать, что хочу? или глаз твой завистлив оттого, что я добр? Так будут последние первыми, и первые последними, ибо много званых, а мало избранных» (Мф 20:1-16).

Чтобы никого не осуждать, священник должен иметь мужество «не понимать» Бога и человека: «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное» (Мф 5:3).

Бог создал мир и дал ему творческую свободу развиваться не из внешних повелений, а из внутреннего слышания Божественного призвания. Божья любовь не растворяет в себе возлюбленного, позволяет миру быть «другим». В результате эволюции мир становится более взрослым. Это – благодать. Теория эволюции предполагает всё возрастающую ответственность мира за свою судьбу.

А. Гальперина: «Евангелие становится «техникой управления людьми» – пусть пока на уровне частном – семьи, прихода с батюшкой-кумиром, у которого на всё заготовлена цитатка, Живое Слово – Христос – превращается в мёртвый лозунг, за которым не стоит ни жизнь, ни правда, ни любовь. Зато в арсенале оказываются не только морализаторские сентенции, но и оружие в виде страха и запугивания – карами на том свете, адом, мучениями здесь, которые грядут вслед за «отступничеством», ну и разного рода инструменты, вроде церковных судов, используемых, что уж там говорить, как инструмент для сведения счётов, и просто банальных православных сплетен. К сожалению, такое «нивелирование церковного слова» сейчас происходит повсеместно. <…>
Мне всё меньше и меньше хочется цитировать Отцов, поминая их к месту и не к месту, всё меньше и меньше хочется говорить о вере и Христе. Не потому, что веры стало меньше, а потому, что я чувствую, как с каждым сказанным словом из этих слов уходит жизнь и остаётся лишь пустая оболочка, погремушка, идеологический штамп. И в кармане лежит уже не драгоценная жемчужина, а так, затёртая от долгого употребления мелочь – пятаки, копеечки. Мне кажется, нам всем не хватает внутреннего молчания – да и внешнего тоже».
Увы, христианство действительно может быть превращено в тоталитарную идеологию (с помощью религии можно достичь безграничной власти) – но человек призван к послушанию истине, условием которой является свобода, и голос которой звучит не снаружи, а в сердце. Поэтому священник, вообразивший себя досконально знающим «что такое хорошо и что такое плохо» и имеющим власть руководить, может оказаться противником (хотя не обязательно врагом) истины.

«Если кто думает, что нечто познал и знает, он ещё не познал так, как следует познать, но, если кто любит Бога, тот познан Им» (1 Кор 8:2-3). Священническая мудрость – в осознании своего неведения. Священник, дай место Богу!

Истина не подчиняется внешним критериям, и вообще не может быть внешней по отношению к человеку. «Помазание, которое вы получили от Него, в вас пребывает, и вы не имеете нужды, чтобы кто учил вас; но как самое это помазание учит вас всему, и оно истинно и неложно, то, чему оно научило вас, в том пребывайте» (1 Ин 2:27). «Вот, наступают дни, говорит Господь, когда Я заключу с домом Израиля и с домом Иуды новый завет. <…> Вложу законы Мои в мысли их, и напишу их на сердцах их; и буду их Богом, а они будут Моим народом. И не будет учить каждый ближнего своего и каждый брата своего, говоря: познай Господа; потому что все, от малого до большого, будут знать Меня» (Евр 8:8,10-11).

На трудные вопросы, которые касаются душевных ран и человеческих судеб, мы не должны отвечать «прописными истинами». Мы не должны порождать иллюзию, будто что-то знаем (тогда, как на самом деле просто повторяем за другими) – ведь таким образом мы лжесвидетельствуем о Боге. А. Лаувенг: «Больше всего меня пугает в «прописных истинах» то, что они концентрируют всё внимание на форме, на внешней стороне. <…> Они <…> не оставляют места для понимания».

А вот пример того, что вызывает у меня сопротивление. Протоиерей Сергий Филимонов: «Господь посылает болезнь, а вернее, попускает, в том месте, органе или системе, где страсть, поражающая душу человека, проявляется максимально. Болезнь же тогда является лекарством, пресекающим дальнейшее развитие страсти». Вроде бы логично – но отдаёт всезнайством и слишком просто.

Митрополит Антоний Сурожский: «То, что мы называем обычно духовностью, – это проявление этого таинственного действия Духа Святого.
И это сразу нас ставит по отношению к духовничеству в очень чёткое положение. Потому что тогда речь [идёт] не о том, чтобы воспитывать человека по каким-то принципам и научить его развиваться, в молитве ли или аскетически, по каким-то трафаретам, – духовничество будет заключаться не в этом. А в том, что духовник, на какой бы степени духовности он сам ни находился, зорко следил за тем, что над человеком и в человеке совершает Святой Дух, и взгревал бы Его действие, защищал бы против соблазнов или падений, против колебаний неверия.<…>
Часто молодые, – или по возрасту, или по своей духовной зрелости или незрелости, – священники управляют своими духовными детьми вместо того, чтобы их взращивать.
Взращивать – это значит относиться к ним и поступать с ними так, как садовник относится к цветам или к растениям. Надо знать природу почвы, надо знать природу растения, надо знать условия, в которые они поставлены, климатические или другие, и только тогда можно помочь, – и это всё, что можно сделать, – помочь этому растению развиться так, как ему свойственно по его собственной природе.
Ломать человека для того, чтобы сделать его подобным себе, нельзя. Какой-то духовный писатель Запада сказал: духовное чадо можно привести только к нему самому, и дорога внутрь его жизни бывает иногда очень долгая. <…>
Если даже человек повреждён грехом, священник должен видеть в нём икону, которая пострадала или от условий жизни, или от человеческой небрежности, или кощунства; видеть в нём икону и благоговеть перед тем, что осталось от этой иконы, и только ради этого, ради той божественной красоты, которая в нём [человеке] есть, работать над тем, чтобы устранить всё, что уродует этот образ Божий.
Отец Евграф Ковалевский, когда он ещё был мирянином, как-то мне сказал, что когда Бог смотрит на человека, Он не видит в нём ни тех добродетелей, которых в нём может и не быть, ни тех успехов, которых он не имеет, но Он видит незыблемую, сияющую красоту Собственного Образа.
И вот, если духовник не способен видеть в человеке эту извечную красоту, видеть в нём уже начинающееся свершение его призвания стать по образу Христа богочеловеком, то он не может его вести. Потому что человека не строят, не делают, а ему помогают вырасти в меру собственного его призвания».

Для того, чтобы быть христианином, нужно, прежде всего, стать самим собой.

Митрополит Антоний Сурожский: «Есть присловье, что мы можем дать, будь то Богу, будь то людям, только то, чем обладаем сами. Если мы не владеем собой, если мы не хозяева самих себя, мы никак не можем отдать себя; для того чтобы дать себя, надо владеть собой».

Митрополит Антоний Сурожский: «Знаете, есть замечательное место у одного из древних писателей, Марка Подвижника; он говорит: если даже Бог станет перед тобой и скажет исполнить что-то, на что твоё сердце не может отозваться и сказать «Аминь!», – не делай этого, потому что Богу нужен не твой поступок, Ему нужна гармония между тобой и Им».

Человеческим условием истинной религии является мужество быть честным в познании самого себя.
Митрополит Антоний Сурожский: «Очень может <…> помочь и отрезвить нас, дать нам возможность понять более правдиво, объективно и трезво, что мы такое есть, чтение Евангелия. Когда мы читаем Евангелие, в нём есть места, которые не волнуют нас. Это, несомненно, правда, – раз Бог так говорит, то иначе и быть не может, но меня это как-то не трогает, не доходит до меня. Другие места или слишком требовательные, или такие страшные, что нам неуютно делается, – они в таком противоречии с нормами окружающей жизни; и мы должны быть готовы сказать Богу: нет, это не для меня; и в первом случае, и во втором – я не сродни Тебе, я не понимаю Тебя, мы с Тобой не заедино…
Но есть места, – их может оказаться немного, но они имеют абсолютно решающее значение для того, чтобы нам найти, понять самих себя, не то поверхностное, светское «я», которое видят другие или мы видим сами, но подлинное «я». Это те места, которые, когда мы читаем их или размышляем о них, заставляют нас воскликнуть: «Как это дивно, как это верно! О, какая красота и правда!..» Если мы можем сказать так о какой-либо притче, или действии Христовом, или заповеди – о чём угодно, что мы находим в Евангелии – это значит, что в этом частном случае (и это может быть маленькая крупинка, а может быть и целая область, это обнаружится в дальнейшем) Бог и я заодно, одной мысли, одного сердца, мы в подлинной гармонии друг с другом: я подобен Богу, Он подобен мне, между нами есть подлинное родство! Я нашёл что-то от образа Божия во мне, крупицу моего подлинного «я», того «я», которое Бог призвал к бытию, крупицу неотменённую, оставшуюся целой – или уже исцелённую.
Это позволит нам приступить к борьбе за нашу чистоту, цельность, полноту не с усилием, часто бесплодным, отделаться или вылечить то, что попорчено в нас, но оберегая с радостью, с заботливой нежностью, с благоговением что-то, что в нас уже Божие (у меня на языке было «что уже Бог»), воочию зримое – свет, который пробивается сквозь тьму и который уже есть Сам Бог.
В таком случае, когда мы стараемся преодолеть своё поверхностное, светское, загримированное «я», перед нами стоит конкретная задача: никогда, никогда не нарушить и не изменить этой красоте, которую мы в себе обнаружили. Это может быть одна, две, три, пять малых крупиц, но эти крупицы священны, мы должны оберегать их и, как защищают огонь, не дать ему угаснуть, дать ему постепенно затеплить всё остальное вокруг, защищая его, действуя в согласии, заодно с ним, становясь всё более и более человеком, для которого это подлинная природа, в отличие от других наших склонностей и увлечений.
И когда мы обнаружили в себе такой элемент Божия образа, одновременно обнаруживаются и те вещи, которые находятся в противоречии с ним, которые с ним несовместимы, которые должны уйти, потому что они кощунственны, потому что они уродуют образ Божий, потому что они загрязняют что-то священное и святое в нас. Но тогда труд становится конкретным, труд становится захватывающим и вдохновляющим, потому что мы не гонимся за каким-то надуманным совершенством; это совершенство, которое мы воочию увидели, которое уже есть и которое мы станем стараться защитить и дать ему расти».

С. Вейль: «Если Иов вопит о своей невиновности столь отчаянными словами, – значит, у него самого не достаёт сил в неё верить; значит, его собственная душа внутренне становится на сторону его друзей. Он призывает в свидетели Самого Бога, потому что больше не слышит свидетельства совести, от которого в душе осталось одно лишь смутное и мёртвое воспоминание».

Молитва не в том, чтобы склонить Бога на свою сторону. Совершенная молитва – это участие человека в действии Божьей любви, и потому лучшим её выражением являются полные доверия слова «да будет воля Твоя». При таком понимании уже не так важно, чего просим и что получаем – важно, вводит ли нас молитва в русло Божественной жизни.

«Вычитывание» молитвенных правил малополезно. Святитель Феофан Затворник: «Меньше читайте по молитвенникам. Больше молитесь от себя». «Не должно пристращаться к молитвенным правилам, а относиться к ним с полною свободою. Лучше их изменять в частях или совсем новые составлять, из опасения, как бы молитва не обратилась в форму». «Чувство, что душу тянет ко Господу, есть сокровенная молитва, и оно одно может заменить молитвословия… Ибо оно-то и есть непрестанная молитва!»

Господи, оправдай меня! – то есть во всей моей неправде яви мою глубинную правду.

Господи, прости!
Что значит – прости? Разве Бог может прощать? Разве Богу присущи эмоции, аффекты, волевые акты?
Бог влечёт нас Своей любовью в неведомую и непостижимую полноту бытия, и простить – означает создать благоприятные условия для преодоления человеком внутренних препятствий на пути к любви. Открытость новому опыту любви требует осознания своей ошибки и готовность себя судить. Впрочем, есть опасность засуживания: тот, кто пребывает в постоянном чувстве вины, остаётся недоступным для действия преображающей благодати.

Святитель Григорий Богослов: «Всякий имеющий ум, признает первым для нас благом учёность, и не только сию благороднейшую и нашу учёность, которая, презирая все украшенья и плодовитость речи, емлется за единое спасение и за красоту умосозерцаемую, но и учёность внешнюю, которою многие из христиан, по худому разумению, гнушаются, как злохудожной, опасной и удаляющей от Бога. <…> Не должно унижать учёность, как рассуждают о сем некоторые, а, напротив того, надобно признать глупыми и невеждами тех, которые, держась такого мнения, желали бы всех видеть подобными себе, чтобы в общем недостатке скрыть свой собственный недостаток и избежать обличения в невежестве».

Существуют ли бесы? Или это – библейская метафора, изображающая теневую сторону души, бессознательные психические силы самого человека? Признаюсь: на этот вопрос однозначного ответа у меня нет.
С. Аверинцев: «В христианских религиозно-мифологических представлениях бесы – духи зла, антагонисты Троицы и ангелов, слуги, воины и шпионы дьявола, «враги невидимые» человеческого рода. Как сеятели дурных внушений, болезней (особенно душевных расстройств – «беснования») и всякой скверны и порчи, как разрушители социальных связей, с особенной ненавистью относящиеся к браку и строящие против него всякие козни, бесы сопоставимы со злыми духами различных мифологий, начиная с самых примитивных. Деятельность бесов как искусителей направлена на всех людей, но с особым вниманием они относятся к монахам, аскетам и пустынникам, находящимся с ними в отношении объявленной войны» (Мифы народов мира).
Но вот, согласно некоторым текстам Нового Завета, участие бесов в порождении человеческих грехов как будто теряет смысл.
«Извнутрь, из сердца человеческого, исходят злые помыслы, прелюбодеяния, любодеяния, убийства, кражи, лихоимство, злоба, коварство, непотребство, завистливое око, богохульство, гордость, безумство, – всё это зло извнутрь исходит и оскверняет человека» (Мк 7:21-23).
«Каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь собственною похотью» (Иак 1:14).
Именно с таким пониманием природы греха хорошо согласуются психоаналитические представления о законах функционирования человеческой психики.
Дж. Франкл: «Неприемлемая для Эго часть либидо подавляется, отщепляется от него и проецируется вовне; внешний образ олицетворяет все ощущения и влечения, которые Эго не позволяет себе принять. Но как подавление не устраняет существования эмоциональных процессов, а лишь заталкивает их вглубь, ниже порога сознания, так и в процессе проекции расщепления либидозные ощущения и влечения не исчезают, а лишь перемещаются вовне, воплощаясь во внешних объектах. Однако, поскольку эти объекты олицетворяют запрещённые импульсы и влечения, они представляют собой постоянную угрозу для Эго. Отколотая часть сущности, воспринимаемая в виде внешнего объекта, внешней силы, становится вечным и опасным «другим», как будто эта отколотая часть нашей собственной сущности гневается на нас за то, что её не принимают, отвергают, и постоянно готова нас атаковать. Можно сказать, что наше собственное Эго ненавидит ту часть нашей сущности, что мы откололи от себя, а эта отщеплённая и отвергнутая часть в свою очередь ненавидит Эго, отвергнувшее её. Таким образом, внешний мир населяется какими-то опасными образами, призраками и монстрами, живыми, пульсирующими существами, которые мы не можем воспринять как что-то своё и поэтому воспринимаем как опасность извне» (Неизведанное Я).
Но даже если признавать реальное существование бесов – евангельская история о гадаринском бесноватом открывает смысл их «деятельности» с неожиданной стороны.
«И приплыли в страну Гадаринскую, лежащую против Галилеи. Когда же вышел Он (Иисус – ВШ) на берег, встретил Его один человек из города, одержимый бесами с давнего времени, и в одежду не одевавшийся, и живший не в доме, а в гробах. Он, увидев Иисуса, вскричал, пал пред Ним и громким голосом сказал: что Тебе до меня, Иисус, Сын Бога Всевышнего? умоляю Тебя, не мучь меня. Ибо Иисус повелел нечистому духу выйти из сего человека, потому что он долгое время мучил его, так что его связывали цепями и узами, сберегая его; но он разрывал узы и был гоним бесом в пустыни. Иисус спросил его: как тебе имя? Он сказал: легион, – потому что много бесов вошло в него. И они просили Иисуса, чтобы не повелел им идти в бездну. Тут же на горе паслось большое стадо свиней; и бесы просили Его, чтобы позволил им войти в них. Он позволил им. Бесы, выйдя из человека, вошли в свиней, и бросилось стадо с крутизны в озеро и потонуло. Пастухи, видя происшедшее, побежали и рассказали в городе и в селениях. И вышли видеть происшедшее; и, придя к Иисусу, нашли человека, из которого вышли бесы, сидящего у ног Иисуса, одетого и в здравом уме; и ужаснулись. Видевшие же рассказали им, как исцелился бесновавшийся. И просил Его весь народ Гадаринской окрестности удалиться от них, потому что они объяты были великим страхом. Он вошёл в лодку и возвратился. Человек же, из которого вышли бесы, просил Его, чтобы быть с Ним. Но Иисус отпустил его, сказав: возвратись в дом твой и расскажи, что сотворил тебе Бог. Он пошёл и проповедывал по всему городу, что сотворил ему Иисус» (Лк 8:26-39).
Что мы видим?
Во-первых, Христос приходит не к горожанам, а к бесноватому – маргиналу, отбросу общества. Во-вторых, именно бесноватый оказывается единственным жаждущим спасения человеком в этом мирке обывателей и свиней. И в-третьих, от растлевающего воздействия обывательского благополучия бесноватого сохранили именно бесы – значит, в духовном смысле быть обывателем значительно опаснее, чем бесноватым. Такой вот евангельский парадокс.
«Любящим Бога, призванным по Его изволению, всё содействует ко благу» (Рим 8:28).

Тварная непокорность несоизмерима с Божественным замыслом «будет Бог всё во всём» – никакие «космические катастрофы» (если таковые были) не могут изменить изначального «И увидел Бог всё, что Он создал, и вот, хорошо весьма». Бесы, если они существуют – не более чем послушные орудия благого Божьего промысла, и если они существуют – то ради нас, потому что всё – ради нас.

Но что даёт вера в бесов для моих взаимоотношений с Богом?
Есть Бог, призывающий меня. Есть я – внемлющий или противящийся Божественному Зову. И есть различные искушения, точно соответствующие «течению моей болезни» и тем духовным задачам, которые ставит передо мной Бог. Здесь важен личностный смысл происходящего, а смысл этот совершенно не зависит от природы искусителей. Смысл этот – внутри меня, как и зло, которое должно быть побеждено – моё, а не бесовское. Мысли о бесах, злых соседях или плохих социальных условиях просто выводят меня из пространства творческого диалога с Богом.

Необходимо расстаться с мыслью, что христианство – ответ на все вопросы, а значит, не важны искания философов и учёных. Христианство – это не ответ, это постановка вопроса.

Источник:

VLADIMIR SHKODA

Tags:

Ответить

Spam Protection by WP-SpamFree