Архивы на января, 2013

Поздравляю

Четверг, января 31, 2013

Поздравляю Софию Никитину с открытием фотовыставки «От тайны к Таинству». Подозреваю, что как и всякое творчество, эта выставка потребовала много труда и сил. Вспоминаю, как дорогая сестричка мучилась сомнениями, как ей казалось, что с фотоаппаратом стоит расстаться. Надеюсь, что все, кто увидит эту фотовыставку будут рады, что этот кризис миновал.

Господь, вручая Адаму Рай, напутствовал его «возделывать и хранить. То есть наряду с охранением от человека требуется и сотворчество с Богом. В этом, в частности, заключается одна из граней подобия Богу, заложенная Самим Творцом — быть со-творцом. Одно охранение подобно зарытому таланту, а это — преступление.

Бог заключает Завет не только со Своим народом, но и каждым человеком в отдельности. Так сказать, «личный договор». Бог кладет на сердце каждому некий талант, а человек обязуется (хотя это даже не обязательство, а приятное право и даже счастье) талант преумножить. В этом и состоит смысл земной жизни — выполнить некое домашнее задание, исполнение которого преобразует душу. Преобразует трудами и встречной помощью Бога-Отца.

Но если талант не используется или применяется не по назначению, то на душе становится плохо. Неиспользуемый талант давит и требует выхода“. (“Правмир. Кирпич в здании вечности“)

София, жду обещанный фото-отчёт.

От меня в подарок Софии тоже фотография – не моя, давно выловленная на просторах интернета, поэтому авторство неизвестно. Но идея очень хороша, правда для детского фотографа.

Бог в помощь, София!

40 дней со дня смерти писателя

Вторник, января 8, 2013

Памяти Бориса Стругацкого

28 декабря – 40 дней со дня смерти писателя

Очень не хочется говорить расхожие фразы.

Ушла эпоха… Умер последний шестидесятник… С его кончиной кончилась советская фантастика… Да, это так.

Но всё это общие слова.

А боль-то — вот она. Личная. Бессловесная. Внутри.

Такую боль, такое потрясение редко испытываешь, когда уходит просто какой-то другой человек. Это боль расставания с истекающим кровью куском самого себя, своей жизни, своей души. Боль расставания с ожиданием чего-то лучшего для тебя самого. С давней и неумирающей надеждой.

Я всё думаю: откуда, ну откуда взялся беспрецедентный, длившийся несколько десятков лет авторитет Стругацких? Почему, скажем, мы, члены возглавляемого Борисом Натановичем семинара молодых фантастов, бесшабашные ребята семидесятых годов, для которых, вроде бы, вовсе не было авторитетов, буквально в рот смотрели шефу…

Конечно, мы ему возражали. Не соглашались. Самоутверждались, как могли. И все же сами в глубине души ощущали, что его оценка — это истина в последней инстанции.

И почему, когда сменилось поколение-полтора и в девяностых в нашем семинаре стали появляться совсем иные люди, на них уже не действовала эта магия, и они со Стругацким даже не спорили — просто начинали ЕМУ объяснять, как на самом деле надо писать и продавать книжки.

Может, Стругацких вознесло на пьедестал их диссидентство? Может, потому, что они иронизировали над властью и презирали ее, их так уважали? А когда объект иронии и презрения сыграл в ящик, тут-то все и кончилось?

Но властителями дум они стали куда раньше, задолго до повальной моды на антисоветизм. Страшно сказать — еще самыми советскими своими повестями, вроде бы наивными и с точки зрения изысков большой литературы неглубокими «Возвращением» и «Стажерами» они воцарились в молодых умах. Уже навсегда.

В предисловии к «Возвращению» Стругацкие писали: «Мы изобразили мир, каким мечтаем его видеть, мир, в котором хотели бы жить и работать, мир, для которого мы стараемся жить и работать сейчас. …Если хотя бы часть наших читателей проникнется духом изображенного здесь мира, если мы сумеем убедить их в том, что о таком мире стоит мечтать и для такого мира стоит работать, мы будем считать свою задачу выполненной».

И она действительно оказалась выполненной, в этом нельзя сомневаться. Великие братья умели изобразить желаемое так убедительно, так заманчиво, что громадное большинство их читателей и впрямь заражалось желанием жить именно в таком мире и ни в каком ином.

Но разве можно назвать вдохновенную попытку убедить людей мечтать о мире ином, том, которого нельзя ни увидеть, ни пощупать, ни вообще убедиться, возникнет он когда-нибудь, или нет, и все-таки ради его обретения напряженно трудиться в мире этом — разве можно назвать такую попытку иначе, как распространением веры?

«И я, Иоанн, увидел святый город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего. …Храма же я не видел в нем, ибо Господь Бог Вседержитель — храм его… Спасенные народы будут ходить во свете его… И не войдет в него ничто нечистое и никто преданный мерзости и лжи… И показал мне чистую реку воды жизни, светлую, как кристалл».

Чем не мир Полудня? А ведь Иоанн Богослов описал его в Откровении на две тысячи лет раньше Стругацких. (далее…)