5. ИСТОЧНИК ВЕРЫ

  

Итак, знание и вера совсем не исключают друг друга. С од­ной стороны, потому, что положительная наука, если она сто­ит на высоте, не преувеличивает ни своего объема, ни своей достоверности и совсем не пытается судить о предметах веры; она не судит о них ни положительно («есть Бог», «жизнь чело­века имеет высший, священный смысл»), ни отрицательно («Бога нет», «человек не выше обезьяны» и т. п.). Ее грани- ua — чувственный опыт; ее метод — объяснять все явления естественными законами и стараться доказать каждое свое суждение. Она держится за этот опыт и за этот метод, отнюдь не утверждая, что они всеобъемлющи и исчерпывающи, и от­нюдь не отрицая того, что можно достигнуть истины в другой области при помощи другого опыта и другого метода1

С другой стороны, настоящая вера вырастает именно из этого другого опыта и идет своим особым путем («методом»), отнюдь не вторгаясь в научную область, не вытесняя и не за­меняя ее.

Тот, кто полагает, что вера есть нечто произвольное, несе­рьезное и безответственное и что веровать можно только без всяких оснований в недостоверное и выдуманное, — тот жес­токо ошибается; и ошибка его проистекает из наивности. …На самом деле человеческий опыт бесконечно шире, бога­че и разообразнее, чем это представляют себе современные материалисты и безбожники. Когда они говорят об этом, то они представляют себе чувственный опыт, который дается че­ловеку через его внешние чувства (зрение, слух, осязание и т. д.) и открывает ему доступ к материальному миру…. 

Материалист привержен к одному-единственному источ­нику опыта; он верит только в него и пользуется только им; этот источник составляют внешние ощущения. Вследствие этого материалист отличается односторонностью, ограничен­ностью, скудостью своего опыта. Это не значит, что он в дей­ствительности имеет дело только с внешними, чувственными восприятиями, так что он только и может видеть, слышать, обонять, касаться и иметь вкусовые раздражения; нет, но он вырабатывает себе (иногда бессознательно, иногда сознатель­но) такую душевную установку, как если бы он не имел никако­го другого опыта. Он живёт и думает так, как если бы в его опыте не было никаких нечувственных содержаний, как если бы доказывать и обосновывать можно было только при помо­щи чувственных восприятий и только в области материальных вещей. Он не привык вращаться в сфере иного опыта и иных предметов. Он как бы прильнул раз навсегда к состояниям своего тела и к показаниям его органов, им доверился, в них поверил и затем уверил себя, будто ни у него, ни у других лю­дей нет доступа ни к чему другому. Его внимание, его инте­рес, его желания, его деятельность обращены на внешнее; вы­ражаясь условно, можно сказать, что он «экстравертирован» (обращен наружу). И если он видит человека «интровертиро-ванного» (обращенного вовнутрь, к внутреннему, нечувствен­ному миру), то он оказывается неспособным ни понять его установку, ни поверить ему на слово: он объявляет его выдум­щиком, фантазером или обманщиком.

А между тем всякий сколько-нибудь опытный мыслитель мог бы без особого труда доказать такому наивному и само­уверенному материалисту, что он решительно не прав, ибо все сводится к односторонней скудости его опыта или, еще точ­нее — к нежеланию его заметить и принять всерьез другой опыт, без которого он сам не может обойтись. У материали­ста, как и у всякого человека, имеются не только телесные со­стояния, но и душевные состояния; и многие из этих душев­ных состояний дают ему нечувственный опыт и открывают ему нечувственные предметы. Неумно и вредно закрывать себе гла­за на это разнообразие и богатство опыта, культивировать свои низшие способности и отвергать или даже отрицать вы­сшие. Еще глупее и вреднее — пытаться уговорить других лю­дей к такому же скудоумию или прямо навязывать им это ску­доумие в порядке государственного принуждения, как это делают коммунисты, предписывая материалистическое препо­давание в школах и давая социальные преимущества безбож­никам и воинствующим материалистам.

В действительности дело обстоит так, что человеку, наряду с чувственными ощущениями, даны и другие, бесконечно бо­лее благородные, утонченные и значительные источники опы­та. Судьба каждого отдельного человека, целых поколений и национальных культур зависит от того, живут ли люди этим опытом, умеют ли ценить, развивать и творчески пользоваться источниками его и т. д. Весь современный духовный кризис, переживаемый человечеством, объясняется тем, что человече­ство вот уже в течение нескольких поколений пренебрегало источниками этого опыта и отвыкло, отучилось пользоваться ими; ослепленное успехами естествознания и техники, охла­девшее к религиозным глубинам жизни, оно доверилось все­цело (или почти всецело) чувственным ощущениям и вырас­тающей из них теории и практике. Вследствие этого люди нового времени изощрились в изучении материальной приро­ды и в технических изобретениях и незаметно оказались в со­стоянии детской беспомощности в вопросах духовного опыта, духовной очевидности и духовных умений. Преодолеть этот кри­зис можно только одним способом: вернуться к этим благо­родным и чистым источникам духовного опыта, пробудить их и творчески зажить ими.

Человек не может жить одними чувственными восприятия­ми, исходя только из них и ограничиваясь только ими; может быть, это и доступно простейшим и низшим животным, но, например, собаки и лошади стоят, несомненно, уже на более высокой ступени. Человеку же присущи, сверх телесных ощу­щений, еще чувствования, сила воображения, воля и энергия мысли. Конечно, он может пренебрегать этими состояниями или, так сказать, внутренними актами и сводить их к извест­ному минимуму, уподобляясь животным, у которых преобла­дают чувственные ощущения и телесные потребности: человек может также превратить эти высшие потребности своей души в простое орудие своих телесных раздражений и потребно­стей, т. е. не столько жить ими, сколько злоупотреблять ими. Но если бы он вступил на этот путь, то из этого возникли бы только величайшая нужда, варварство и пошлость. Почему? Потому что эти пренебреженные и заброшенные душевные силы отнюдь не перестали бы жить и действовать в его душе, а стали бы нести нечистую жизнь и увлекать душу на гибельные пути, ибо орудие, которое не чистят и запускают и которым злоупотребляют, всегда становится вредным и опасным.

Конечно, можно относиться с презрением к жизни чувст­ва — например, к любви, радости, благодарности, уважению, благоговению, чести и патриотизму — и отвергать все это как «сентиментальность», но от этого душевные чувствования от­нюдь не исчезнут, они станут только грубыми, злобными, не­чистыми и отвратительными, т. е. душевно и телесно вред­ными, а духовно гибельными; они прилепятся к дурным содер-жаниям, и человеческая душа исполнится ненависти, зависти, злости, гордости и мстительности.

Точно так же «отвергнутая» и запушенная сила воображения отнюдь не исчезает и не прекращает свою жизнь; напротив, она разнуздывается и предается самым низменным, грубым и унизительным жизненным содержаниям: она отыскивает по­хотливые, безвкусные, злые образы и наслаждается ими, и проносится слепо и равнодушно мимо образов целомудрен­ной чистоты, благородства и божественной красоты. Люди, не уводящие своего воображения к высшим, нечувственным со­держаниям, становятся пленниками пошлости и, по слову муд­рого Гераклита, всю жизнь «наслаждаются грязью».

Такая же судьба постигает и человеческую волю, если она оказывается духовно беспризорной и нравственно разнуздан­ной: она начинает служить волку в человеке и становится его свирепым орудием. Невоспитанная, неодухотворенная, необла-гороженная воля есть источник всех коварных, злобных и пре­ступных поступков на земле. В ответ на это человек может, ко­нечно, возразить, что все эти понятия и мерила не имеют для него никакого смысла. Но эта ссылка есть лишь пустая фраза в его устах: как только чужое коварство, чужая злоба и преступ­ность обрушатся на него самого, так он сразу ощутит, что озна­чают эти идеи, и начнет поносить чужого волка, забыв о том, что он давно уже спустил с цепи своего собственного.

Подобно этому и мышление человека творчески создает ку­льтуру не тогда, когда оно прилепляется к чувственному и ма­териальному, чтобы просто «наблюдать» его явления и умст­венно «разлагать» их (анализировать); из этого не возникла бы ни одна наука, ибо научное познание невозможно без логиче­ской мысли (которая совершенно нечувственна) и без матема­тической мысли (которая почти нечувственна), а также без нравственно воспитанной воли и без нечувственной интуи­ции… Мышление человека только тогда на высоте, когда оно способно подниматься от конкретно чувственного к крылато­му и интуитивно насыщенному отвлечению, сосредоточивать­ся на духовных содержаниях, пребывать в них, созерцать их и познавать их.

Все это означает, что помимо внешнего (чувственного) опыта человеку дан еще внутренний (нечувственный) опыт. И вот этот внутренний, духовный опыт и есть истинный источ­ник и истинная область веры, религии и всей духовной культуры вообше. Воспитать человека значит, прежде всего, пробудить в нем эти духовные переживания и открыть ему доступ к этому духовному опыту. Только в этом опыте человек может постиг­нуть, что такое любовь, какова ее глубина и сила и в чем ее священное значение. Только здесь он может научиться отли­чать добро от зла, услышать в самом себе голос совести, по­стигнуть, что такое честь, благородство и служение. Только в этой области он может увидеть, что такое художественность и прекрасное искусство, воспитать свой вкус и развить свое вос­приятие красоты. Только духовный опыт может открыть ему, что такое истинное знание, очевидность и доказательство и в чем состоит научная культура и достоинство ученого.

Через духовный опыт человек сообщается с божественной стихией мира и входит в живое соприкосновение с Богом. Отсю­да возникает «верующая» вера. Здесь зарождается религия и церковь.

Пренебрегающий духовным опытом теряет доступ ко всему этому. Он как бы сам залепляет себе духовные очи и предается слепоте и пошлости. От всех вещей он видит только внешнюю видимость и довольствуется тем, что превращает ее в пустую, абстрактную схему. Глубина и тайна жизни уходят от него — и во внешнем мире, и в его собственной душе. Он блуждает по распутиям до тех пор, пока не ударится головой о гранитную стену тех духовных законов, которые он отверг, или пока не сокрушится в пропасти тех духовных запретов, над которыми он доселе издевался. Ибо духовные законы и запреты связуют всех людей, в том числе и тех, которые отвергают их или изде­ваются над ними. Человеку дана свобода отвергать их и попи­рать их, но никогда еще человек и народ, идущий по этому пути, не вел на земле достойной, творческой и прекрасной жиз­ни; напротив, все они разлагались душевно, впадали в обще­ственный беспорядок и смуту и исчезали в духовном небытии.

Только духовный опыт — опыт, открывающий человеку доступ к любви, совести и чувству долга, к праву, правосозна­нию и государственности, к искусству и художественной кра­соте, к очевидности и науке, к молитве и религии, — только он может указать человеку, что есть подлинно главное и цен­нейшее в его жизни; дать ему нечто такое, чем стоит жить, за что стоит нести жертвы, бороться и умереть; открыть ему ис­тинный и единственный Предмет религиозной веры. Надо, что­бы он в самом деле увидел духовными очами то, во что он будет отныне веровать; чтобы он подлинно испытал и узнал божест­венность Бога и прилепился к нему свободно и целостно, — не  понаслышке, не от усталости и отчаяния, не из доверия к чу­жому авторитету, ибо слухи меняются, и усталость проходит, и чужой авторитет может поколебаться. Человеку же нужен камень веры, который вечно был бы с ним….Человеку необходим свет очевидности, некая несгораю-щая купина, которая горела бы в нем самом, чтобы он мог и сам возгореться от нее; ему необходим свет неиссякающий и ему самому внутренно доступный. Источник такого света один: это духовный опыт, в коем человеку открывается лицезре­ние Божие…. 

Только этот внутренний духовный опыт делает человекооб­разное существо воистину человеком, т. е. духовной лично­стью, с неразложимым, священным центром, с индивиду­альным характером, со способностью духовно творить и на­полнять духом общественную жизнь, свободу, семью, родину, государство, частную собственность науку и искусство. Пото­му что последняя основа всего этого, творческий первоисточник всей духовной культуры есть Божественное в нас, даруемое нам в откровении живым и благим Богом, воспринимаемое нами посредством любви и веры и осуществляемое нами в ка­честве самого главного и драгоценного в жизни.

Иными словами: вся духовная культура возникает лишь из того и благодаря тому, что человек не ограничивает себя чув­ственно внешним опытом, не отводит ему ни исключительно­го, ни хотя бы преимущественного значения, но, напротив, признает основным и руководящим духовный опыт, из него живет, любит, верует и оценивает все вещи, а следовательно, им же определяет и последний смысл и высшую цель внешне­го, чувственного опыта, т. е. сперва обретает «внутри себя» Божественное начало, а затем предоставляет ему водительство во всей внешней жизни.

Самым глубоким и могучим источником духовного опыта и религиозной веры является любовь.  

5 комментариев в “5. ИСТОЧНИК ВЕРЫ”

  1. Максим Дьяков:

    А у меня вот такой вопрос вдруг возник.

    Вот Ильин пишет, что духовный опыт открывает доступ к красоте, чувству долга, правосознанию….

    Но ведь и у атеистов, и у язычников есть все эти чувства. И вообще, разве они относятся к духовной сфере? Не есть ли это область душевного (я сейчас использую это слово без всякого негативного контекста, просто как характеристику “естественных” качеств человека)? Не смешивает ли Ильин духовное с душевным?

    И соответственно, когда он говорит о духовном опыте, то имеет ли он ввиду то же самое, что и Св. Отцы, например?

  2. Maria:

    Интересное прочтение… Пытаюсь осмыслить свой собственный опыт прикосновения к Красоте “до” прихода к вере, то есть до обретения духовного опыта. Душевное это было прикосновение или духовное? Однозначно трудно сказать. Чисто интуитивно чувствую все-таки, что это и был первый духовный опыт, когда чаще от музыки, иногда от живописи, поэзии – именно шел Свет, проникал прямо в душу и поднимал в ней все лучшее, те живые росточки, которые из зернышек только пробивались… Нет, Ильин прав – это все-таки соединение с Богом, пусть не такое, как молитвенное, религиозное, но соединение. Первая ступень, если так можно сказать. Сотворчество с мастерами, а им-то в творчестве открывалась Божественная Истина.

  3. София:

    Максиму:
    для того, чтобы ответить на твой вопрос, хочу уточнить:
    что ты сам относишь с духовному и душевному?..

  4. Максим Дьяков:

    Софии.
    К душевному? Да вот именно: чувство крастоы, патриотизм, чувство долга. В частности – все это. Говорю именно об этих чувствах, потому что о них упоминает Ильин.
    И все эти чувства одинаково присущи и православным, и католикам, а также сектантам, язычникам, буддистам, мусульманам и атеистам. Проще говоря – всем людям вообще. Потому просто уже, что они люди.

    Но в духовном смысле мы очень даже различаемся в зависимости от вероиповедания, или даже от конфессии. Духовные пути у нас очень разные. Потому что духовное – это наша связь не с окружающим миром, а с Богом.

  5. El artículo excelente

Ответить

Spam Protection by WP-SpamFree