3. НЕ ВСЕ ЗАСЛУЖИВАЕТ ВЕРЫ

3. НЕ ВСЕ ЗАСЛУЖИВАЕТ ВЕРЫ  

Поистине это небезразлично, во что люди верят; и во мно­гое, во что люди верят, — не стоит верить, ибо от этого не бу­дет ничего, кроме вреда и гибели. Вера указует человеку его жизненный путь; она определяет его отношение к себе, к лю­дям, к природе и ко всему священному в жизни человека. И по­тому совсем не безразлично, верит ли человек в пошлое, разъединяющее, уродливое и погрязает вследствие этого в жи­вотности и злобе, или он верует в духовно-значительное, сое­диняющее и прекрасное и вследствие этого парит наподобие ангела в благом и мудром служении. Вот почему надо при­знать, что решительно не все заслуживает веры.

Но что же именно заслуживает ее? Во что стоит верить? Есть ли здесь какой-нибудь верный и убедительный критерий? Вот ответ. Жить стоит только тем и верить стоит в то, за что стоит бороться и умереть, ибо смерть есть истинный и высший критерий для всех жизненных содержаний. Достаточ­но самому применить этот критерий, со всей надлежащей се­рьезностью и во всем его глубоком значении, и осветить им любое жизненное содержание — и его верность и убедитель­ность раскроется перед очами.

Смерть ставит перед нами вопрос о самом главном, об основах нашего земного существования, о личной жизни в ее целом. Смерть есть та сила, которая обрывает поток повсед­невных обстоятельств и впечатлений и выводит человека из него; она ставит нас перед основным вопросом: «Ради чего ты живешь? Во что веришь? Чему ты служишь? В чем смысл твоей жизни? Верен ли твой выбор, или ты до сих пор даже и не удосужился выбрать что-нибудь? Стоит ли жить тем, чем ты живешь, и верить в то, во что ты веришь? Если стоит, то за это стоит бороться и умереть! Ибо то, что не стоит смерти, то не стоит ни жизни, ни веры!..»

Можно понять, что чело­век отдает свою жизнь в борьбе за свое право, за свободу, за веру, за родину, за храмы, за свой народ, но отдать ее за лич­ные удовольствия — просто не стоит.

И только там, где это чу­тье для высшего смысл жизни и для истинного значения веры совсем иссякло и отлетело, где душа впала в совершенную ре­лигиозную слепоту и бесплодность, — только там человек мо­жет перед лицом какой-нибудь опасности или неудачи про­клясть самую жизнь свою и от случившегося с ним несчастья искать спасения в смерти. Такие люди живут всю жизнь так, как если бы для них были только две возможности: наслажде­ние или смерть. Наслаждение определяет и исчерпывает смысл их жизни и содержание их веры; но именно поэтому смерть их остается столь же бессмысленной, сколь бессмыс­ленна была и вся их жизнь.

Скажи мне, за что ты хотел бы отдать свою жизнь, а я ска­жу тебе, во что ты веришь. Ибо вера ставит каждого из нас пе­ред высшей ценностью жизни, перед последним вопросом бытия, перед нашим существованием в целом: когда смерть вопрошает душу, то душа отвечает верою. Верующему свойст­венно крепко держаться за свою веру — и в жизни, и перед лицом смерти; но именно перед лицом смерти ему неизбежно спросить самого себя: да стоило ли, в самом деле, жить тем, чем я жил до сих пор? Верна ли и крепка ли была моя вера?

Вот почему каждый из нас должен спросить себя: стоит ли отдавать жизнь за то, во что я верю? Имеет ли смысл умирать за это? Послужит ли моя смерть некоторому высшему и обще­му делу, которое не кончится с моей жизнью, но переживет меня, которое осмыслит мою жизнь и освятит мою смерть, которое вознесет меня выше меня самого и вплетет мои силы и мое служение в божественную ткань мироздания? Если да, то я верю во что-то истинно священное, во что стоит веровать, за что стоит бороться и умереть. Если нет, то я, вероятно, за­блуждаюсь в моей вере и верю в нечто нестоящее; и тогда мне необходимо пересмотреть всю мою веру и всю мою жизнь до самой глубины и обновить их так, чтобы вера моя стоила бо­рьбы на смерть, а жизнь приобрела бы смысл, не исчерпыва­ющийся смертью.

И еще каждый из нас должен спросить себя: способен ли я, готов ли я умереть за то, во что я верю? Если да, то моя вера сильна, глубока и действенна. А если нет, то сила моей веры невелика, и, может быть, она невелика именно потому, что прилепилась к нестоящему. …

Все то, что мы высказали, можно было бы объяснить так. Человек не может жить без веры, но он может иметь веру сла­бую и дурную, ибо далеко не всякое жизненное содержание заслуживает веры. Слепо и неумно прилепляться к чисто зем­ным обстояниям, т. е. к чувственно-единичным вещам как та­ковым, превращать их в настоящий центр своей жизни, при­нимать их как свое любимое и главное, поклоняться им как высшей ценности, видеть в них высшую цель жизни, служить им и жертвовать ради них всем остальным. Из этого могут возникнуть только внутренние противоречия, измена и бес­смыслица. Такая вера унижает самого верующего, ибо она превращает его самого в случайного слугу случайностей, во что-то несущественное, как бы в существо двух измерений (ибо остаются два измерения: тело и душа, слепые для духа и оторвавшиеся от него). Такая вера подрывает свою собствен­ную силу и свой собственный смысл; она с самого начала ды­шит неверностью и предательством и испаряется при первом дыхании смерти. Конечно, человеку предоставлено верить во все, что ему угодно, и в нелепость, и во вредоносное, и в по­гибельное; и вследствие этого нетрудно найти людей, которые в действительности верят в подобные веши — в~суеверные приметы (нелепое), в целебное искусство шарлатанов (вредо­носное), в культивирование темных, сатанинских сил души (погибельное). Но человеку не дана возможность создать из нелепости или из любого порока — религию и церковь. Религия и церковь возможны только при наличности совсем особых условий, а именно: глубокого и искреннего чувства и сильной, творческой веры, а это дается только жизненно здоровому духу; и далее необходимо такое содержание веры и такой уровень ее, которые были бы свободны от душеразруиштелъного влияния, от духовных ценностей и от начатков внутреннего предатель­ства.

Однако во всех случаях и на всех путях жизни человек жи­вет и умирает или влача земные оковы своей веры, или несомый ее духовными крыльями…

15 комментариев в “3. НЕ ВСЕ ЗАСЛУЖИВАЕТ ВЕРЫ”

  1. Максим Дьяков:

    Вот и еще одно из размышлений Ивана Александровича относительно веры.

    Сегодня я не буду его комментировать. А предоставлю эту возможность одному из классиков английской литературы прошлого века – Г.К. Честертону. В одном из его романов – “Наполеон Ноттингхильский” – как раз затрагивается эта тема. И лучше Честертона я все равно не скажу.

    Поэтому – вот:


    Я родился, как и все прочие, на клочочке земли и полюбил его потому, что здесь я играл, здесь влюбился, здесь говорил с друзьями ночи напролет, и какие дивные это были ночи! И я почуял странную загадку. Чем же так невзрачны и будничны садики, где мы признавались в любви, улицы, по которым мы проносили своих усопших? Почему нелепо видеть почтовый ящик в волшебном ореоле, если целый год при виде одного такого красного ящика я испытывал чувство, тайна которого ведома одному Богу, и которое сильнее всякой радости и всякого горя?…..

    О вы, владыки земные!… Какие же вы милосердные, кроткие, рассудительные! Вы затеваете войны из-за пограничных споров и из-за таможенных пошлин; вы проливаете кровь из-за налога на кружева или из-за невозданных адмиралу почестей. Но как дело доходит до главного, до того, что красит или обесценивает саму жизнь, – тут у вас пробуждается милосердие! А я говорю и отвечаю за свои слова: единственно необходимые войны – религиозные. И единственно человечные – тоже. Ибо в этих войнах бьются – или думают, что бьются за человеческое счастье, за человеческое достоинство. Крестоносец, по крайней мере, думал, что ислам губит душу всякого человека, будь то король или жестянщик, которого подчиняет своей власти… Если поверить вашим богатым друзьям, будто ни Бога, ни богов нет, будто над нами пустые небеса, так за что же тогда драться, как не за то место на земле, где человек сперва побывал в Эдеме детства, а потом – совсем недолго – в райских кущах первой любви? Если нет более ни храмов, ни Священного писания, то что же и свято, кроме собственной юности?…..

    -Завтра, мой друг, нас ждут свежие, неизведанные впечатления. Нас ждет разгром. Мы вместе сражались в трех битвах, но своеобразного восторга поражения мы не изведали. Вот обменяться впечатлениями нам, увы, вряд ли удастся: скорее всего, как назло, мы оба будем убиты….
    – Да убиты – это ничего, дело житейское… но почему нас непременно ждет разгром?
    -Ответ очень простой…Потому что мы ничего другого не заслужили….

    Если всегда все одинаково, то потому лишь, что в сущности все и всегда героично. Все всегда одинаково новое: каждому даруется душа, и каждой душе единожды даруется власть вознестись над звездами. Век за веком заново дается нам эта власть: видимо, источник ее неиссякаем… Люди устают от новизны – от новейших мод и прожектов, от улучшений и благотворных перемен. А все, что ведется издревле, – поражает и опьяняет. Издревле является юность. Всякий скептик чувствует, как дряхлы его сомнения. Всякий капризный богач знает, что ему не выдумать ничего нового. И обожатели перемен склоняют головы под гнетом вселенской усталости. А мы, не гонясь за новизной, остаемся в детстве – и сама природа заботится о том, чтобы мы не повзрослели. Ни один влюбленный не думает, что были влюбленные и до него. Ни одна мать, родив ребенка, не помышляет, что дети бывали и прежде. И тех, кто сражается за свой город, не тяготит бремя рухнувших империй…. Люди век от века радуются не затхлому прогрессу, а тому, что с каждым ребенком нарождается новое солнце и новая луна….
    А что все человеческие свершения обречены – так же не мешает делу, как не мешают ребенку играть на лужайке будущие черви в его будущей могиле. Ноттинг-Хилл низвержен; Ноттинг-Хилл погиб. Но не это главное. Главное, что Ноттинг-Хилл был. “

  2. maria:

    Максим, если смерть есть высший критерий силы и истины веры, как бы Вы оценили тогда веру Вашу? Сильна и верна ли она? Могли бы Вы отдать за нее жизнь своего сына, матери, собственную Вашу жизнь?

  3. Максим Дьяков:

    maria, Вы не совсем правильно ставите вопрос. Иван Алескандрович в данном случае не утверждает, что нужно отдать чью-то чужую жизнь.

    Критерием веры он называет готовность отдать именно свою жизнь, свою собственную, а не стремление пожертвовать кем-то.

    В этом я с ним согласен. Поэтому корреткно спросить не о готовности пожертвовать родными и близкими, как критерии подлинности веры, а о готовности к самопожертвованию.

    Ответить же на этот вопрос определенно я не могу. Это же легко сказать: “Да я жизнь свою за Тебя положу” – “Жизнь за Меня положишь? Не пропоет петух, как ты трижды отречешься от Меня”. Так было с ап. Петром. А уж нам-то и подавно не стоит таких утверждений делать.

    Истинность и подлинность веры проверяется не словами, а жизнью. Чтобы понять, могу я отдать свою жизнь за веру, или нет, нужно постоять под прицелом расстрельной команды, или полежать на гильотине.

    Единственное – могу только предположить. Как сказал кто-то из Отцов: “Мученичество – не есть дело человеческое”. Те, кто отдал жизнь за веру, были укрепляемы Самим Христом в этом подвиге. Это значит, что они в жизни своей к тому моменту уже стяжали Его благодать и силу. Про себя я далеко не могу так сказать. А своими силами такой подвиг невозможен. Поэтому и я вряд ли на него способен в том состоянии, в котором нахожусь сейчас.

  4. maria:

    Максим, а как же тогда? И я тоже не могу сказать, что в своем нынешнем состоянии готова к самопожертвованию… Тогда как быть с критерием подлинности веры у Ильина? Он не работает? Ведь я только какой-то глубиной своей души, и мне не совсем понятной, чувствую огромную истинность той веры, к которой пришла… Я долго думала над словами одной из оглашаемых, молодой женщины, которая после моего рассказа о святой Софии и ее дочерях сказала: “Я никогда не смогу этого понять”. А это и нельзя понять, это выше логики разума. Потому критерий, приводимый Ильиным, мне кажется слишком теоретическим… Из-за того, что мы не можем в данный момент ответить на вопрос о самопожертвовании, наша вера не становится неистинной! Может, она просто слишком слабенькая у нас?

  5. Максим Дьяков:

    maria, вот Вы сами себе и ответили.

    Если говорить о вере, как опыте встречи с Богом, то она у нас истинна в том смысле, что это – истинный опыт. Это подлинная Встреча, каким бы маленьким и слабым не был этот наш личный опыт.

    Но ключевым в нашем диалоге сейчас является не истинность, а именно сила, интесивность. Чем сильнее наш опыт жизни в Боге, тем больше можем мы перенести. И поэтому не критерий, думаю, не работает, а мы до него не дорасли. Наша вера – истинная, но мы еще далеко не стали людьми веры.

    А, скажем, сотни тысяч новомучеников прошлого века этому критерию вполне отвечают.

  6. София:

    “Готовность отдать жизнь за веру” – это ещё и выбор приоритетов, как мне представляется. Когда только то, что главное – то, во что ты веришь, – отстраивает нашу жизнь, когда мы осознанно отказываемся от того, что не согласно с верой нашей. Т.е. по сути – “жизнь отдаём вере”. Героическое в повседневном, как бы в привычном, в простом. Или – незаметное, на неискушённый взгляд, на неподготовленное сознание, – предательство своей веры, “продажа жизни, души” за явные видимые, понятные удобства и удовольствия.
    И ещё – главное, думается мне, всё-таки ОСОЗНАВАТЬ – стоят ли твои верования того, чтобы реально за них жизнь отдавать. И в согласии с этим ОСОЗНАНИЕМ жизнь выстраивать.

  7. София:

    И вот ещё что пришло мне на ум:
    Среди моих знакомых есть люди, которые говорят, что главное – помочь детям устроиться в жизни, получить хорошую работу или удачно выйти замуж. Они говорят :” Мы видим, что без денег (а сегодня, без больших денег) трудно или почти невозможно реально своим детям помочь. И мы ВЕРИМ в то, что ВИДИМ! Немножко можно нарушить закон, немножко можно согрешить – если ЭТО – послужит во благо детям. (Естественно, что “немножко” у каждого понимается по-своему) Мы видим как страдают наши дети, когда мы им не можем помочь финансово. (Речь не идёт об отсутствии бриллиантов или дач на Канарах. Обычные реальные потребности – нормальное питание, нормальный быт) Поэтому мы ВЕРИМ, что наше ГЛАВНОЕ дело – накормить, обуть, одеть… А душа… что толку её беречь если не можешь своего трёхлетнего ребёнка накормить, да и не грех ли это – беречь душу свою, когда страдает твоё дитя. Поэтому, я верю лишь в свои силы. А Бог… он мне простит, если что не так… Он видит душу мою. И знает, что я не ради себя стараюсь. Да и в чём ценность этой души? Ценность здоровья, благополучия, долголетия – понятны, мы ВИДИМ, что это -ценности, за которые многое отдашь.
    ——————————————————————————
    Что бы вы им ответили?

  8. maria:

    Просто я “буквоед” и многие вещи понимаю буквально. Ильин пишет:
    “И еще каждый из нас должен спросить себя: способен ли я, готов ли я умереть за то, во что я верю? Если да, то моя вера сильна, глубока и действенна. А если нет, то сила моей веры невелика, и, может быть, она невелика именно потому, что прилепилась к нестоящему. …” Вот это “прилепилась к нестоящему” – меня и задело! Всей душой чувствую – к стоящему прилепилась, хотя о готовности умереть говорить не надо. Вот я о чем. А в остальном мы с Вами думаем в одном направлении.

  9. maria:

    Софии: Я бы ответила, что и я растила своего ребенка, стараясь, чтобы дочь ни в чем не знала недостатка. Все у нее было – лицей, музыкальная школа, иностранные языки, не говоря о еде и одежде. А это были девяностые годы, когда жили, держась “на когтях об скалу”. А счастья у ребенка не было. Почему? Потому что главным было добыть для нее все, как у всех. А теперь я вижу семьи, где на одну зарплату живут пять человек, где не знают, будет ли у них вкусная еда на праздник, но где все…счастливы. И как-то получается незаметно, что Бог дает всего понемножку, а Любовь в семье они создают и прибавляют сами. Я бы так ответила.

  10. Максим Дьяков:

    maria, согласен с Вами.

    А относительно “ненастоящего”, то, если Вы “буквоед”, 🙂 то обратите внимание на то, что Ильин сказал “может быть” прилепилась к ненастоящему… А может быть – и другие причины.

  11. maria:

    И допущение такого варианта… ну, так уж и быть, ладно.

  12. Таисия:

    Между прочим, когда смертники, обвязавшись гранатами идут на смерть за свою веру, они абсолютно уверены, что отдают свою жизнь именно за то, что в их понимании и является истиной верой.
    Значит из вера тоже истина, если, по их понятию, стоит того, чтобы они отдавали за нее свою жизнь, а заодно и другие жизни? Интересно, а как с точки зрения того человека, который волей случая оказался рядом с этим смертником?
    Мне показалось в этой идее “умереть за веру” попахивает фанатизмом.
    Вот живет у меня одна бабушка соседка. Она утром рано встает, и пока люди спят, мусор во дворе убирает. Причем, она даже не дворник, просто хочется человеку, чтобы люди, выйдя утром из дома, радовались, глядя на зеленую травку и цветы, а не любовались на мусор. Она не задумывается об истиности веры, и вряд ли умирать соберется за веру, потому, что если она умрет, “некому будет убирать двор и людям будет не радостно выходить утром во двор.
    А одна наша прихожанка сказала, что очень боится умереть, потому, что детям без нее будет плохо, потому, что они в ней нуждаются. Значит они не верующие? Они ведь не собираются умирать за веру, они хотят жить в вере.
    Может, на чей-то взгляд я и я не права, но , как мне кажется,не стоит все мерить смертью.
    Простите…

  13. Максим Дьяков:

    Таисия, во-первых, соглашусь с Вами в том, что прежде, чем быть в состоянии умереть за веру, надо научиться жить в вере.
    И нам всем хотя бы до этого когда-нибудь дойти.

    Но этого мало. Если мы даже в состоянии жить по вере, но умереть за нее не можем, тогда зачем мы и жили? Если итогом нашей жизни станет отречение? Может, мы и жить-то тогда на самом деле не научились?

    Здесь такая диалектика: жизнь в вере предполагает с неизбежностью и способность умереть за неее. И наоборот.

    Что же касается фанатизма, то, вообще-то фанатизм – это нормальное состояние верующего человека. Для фанатика его вера, его религия(связь с Богом), исполнение Его воли – это самая большая ценность.
    Она больше, чем жизнь и его, и его близких, больше всего. Мученики древних времен и новомученики были в этом смысле фанатиками. Если бы не были, то, в самом деле, не смогли и не захотели бы они и совершать того подвига веры, о котором мы читаем в их житиях сегодня. Такой фанатизм, как у них – это свдительство действовавшей в них силы Христовой.

    Но есть и другой фанатизм. Тот, о котором как раз и пишете Вы. Когда за веру не только готовы умереть сами, но готовы и убивать других. Фанатизм в этом смысле порожден, конечно, не истинной верой, не истинным вИдением воли Господней. Это фанатизм слепой, стремление не самому устоять в вере, даже ценой жизни, а навязать ее другим людям при помощи насилия.

  14. Таисия:

    Что касается, готовности умереть за Христа, согласна, это высочайший подвиг, и наилучшее завершение жизненной пути. Но мне, кажется слово “фанатизм” здесь не подходит. Фанатизм, как мне кажется, подразумевает под собой слепое, безумное поклонение, абсолютно не размышляющее, и не перед чем не останавливающееся.
    Может здесь уместнее будет использовать другое слово? Например “Жертвенность”? Ведь можно не только умереть за веру, но и просто жизнь свою посвятить (пожертвовать) во имя веры. Как святители, например? Или я в чем-то заблуждаюсь?

  15. Антон:

    Жизнь посвятить – великое дело. Но большинству людей, даже искренее и глубоко верующим, труднее всего именно расстаться с жизнью. Думаю, смысл именно в том, чтобы осмысленно принести такую великую жертву, если Господь потребует

Ответить

Spam Protection by WP-SpamFree