«Сердце! Надо стучать, если даже не можешь. Не смолкай! Ведь на наших сердцах Ленинград».

Присмотритесь к окружающим вас верующим людям. И, может, откроются страницы жизни, неведомые никому.

В храме святителя Луки в г. Елизово

 

с 2008 г. подвизается, трудится монахиня Ксения (Бондырева Нонна Петровна).

Помогает настоятелю священнику Сергию Кижаеву как уставщик и чтец.

Пришла к вере в 1993 г., оставив работу, посвятила себя служению в Церкви: трудилась в храме Святой Троицы (г. Елизово, Камчатка), восемь лет была на послушании в Анадыре.

До этого было блокадное голодное детство, она потеряла родителей в годы войны. Эти трудности закалили характер, помогли обрести крепкую веру.

Почему произошла эта трагедия – Великая Отечественная война? – говорит матушка Ксения. Были 1937-1939 годы – время репрессий в нашей стране. Господь видит, что это несправедливо, поэтому началась война. Война как следствие. Мое поколение должно было принять ее с благодарностью, а мы так и не приняли ее, нас этому не учили.

Когда гляжу на современных учеников, вижу, что они ничего не знают о блокаде. Был такой случай: наступил день, дата снятия блокады. Пришел в школу ветеран на урок к пятиклассникам и стал рассказывать об этом страшном времени, а дети стали смеяться. Тогда встал мой внучок, заплакал и сказал: «Вы не знаете, как моя бабушка умирала от голода». И все замолкли.

Город так и остался для меня Ленинградом, боевым, небеззащитным. Он какой-то весь ощетинившийся, но не сдающийся. Даже дома такие. Еще сохранились надписи: «По этой стороне ходить нельзя. Артобстрел».

Вы коренная ленинградка?

– Да, я родилась в Ленинграде 31 августа в 1937 году. У меня натуральное свидетельство о рождении, не найденное, не восстановленное. Такое, какое мне дали при рождении. Слава Богу, не потеряли.

Расскажите о своей семье, родителях.

– Я помню, что мой отец, Петр Александрович, был военный. Когда в 1939 году началась война с белофиннами, он был призван на фронт. С тех пор сведения о нем закончились. Мы разыскивали отца, делали запросы в разные военкоматы. Везде говорили: «Не значится ни среди мертвых, ни среди живых».  Мы до сих пор не знаем где он. Я осталась с матерью.

8 сентября 1941 года началась блокада Ленинграда, город захватили в кольцо. Как люди говорят и историки пишут, что самая первая зима была очень тяжелой для Ленинграда, потому что город был не готов к блокаде. Ничего не было: никаких запасов, ничего, все только работали. Взрослые работали, а дети сидели по домам. Был сентябрь, сразу же начались холода. Топить нечем, уже отключили отопление. Стали ставить буржуйки. У нас всегда было холодно. Мы жили на Невском проспекте недалеко от Александро-Невской Лавры. Немцев я не видела. Хлеба давали все меньше и меньше.

Мама очень любила меня, свой паек отдавала. Не поднималась, все время лежала, у нее был очень большой живот, так как заболела водянкой. Она же все мне отдавала, только пила, если воду кто-то принесет. Умерла в мае 1942 года. Маме было всего 35 лет. Хорошо помню день, когда она умерла. Я сидела на кухне на сундуке и очень сильно плакала. Мне было всего пять лет. Пришли женщины, маму на одеяле за окошко спустили, а на утро ее уже не было. Люди старше меня рассказывали, что специально была выделена похоронная команда, которая проезжала по утрам, и где под окнами были спущены усопшие люди, их собирали и хоронили. Первое кладбище, на котором хоронили в братских могилах, – Пискаревское. Это почти центр города. Маму похоронили на Пискаревском кладбище в братской могиле № 1.

Потом, когда мама умерла, меня забрала соседка, но я у нее была недолго. Меня определили в приют. Помню хорошо одну бомбежку. Прожектора, прожектора, а нас ведут в бомбоубежище строем, и я в это время потеряла туфлю. Воспитательница мне говорит: «Ищи туфлю, без нее не возвращайся». Вот я и бегала по улице, страшно было, но нашла туфлю. Прибежала в бомбоубежище. Больше бомбежек не помню.

Потом помню лето. Весь Детский дом отправляют из Ленинграда в тыл. Блокада еще не снята, стоят женщины с флажками. И нам говорят: «Скорей, скорей переходите через мост. Скорей, чтобы вас не расстреляли». Девчонка чуть постарше меня заплакала, а я рассердилась на нее и говорю: «Что ты ревешь? Нельзя реветь сейчас. Замолчи и иди тихонько». Ругалась на нее, а почему, сама не знаю. Наверное, надо было, а то все бы заревели.

Помню, как на моих глазах по Неве шел пароход с маленькими ребятишками. В него попала бомба. Наполовину рассекло, пароход поднялся и ушел под воду, погибли все. Когда много горя, человек притупляется, он уже его остроту не чувствует. Ну, потонул и потонул. Я не плакала, как закаменела. Потом нас посадили всех в поезд и отправили. Мы ехали из Ленинграда, а навстречу нам – солдаты. Поезда останавливались, пути были очень близко. Если солдаты видели, что окно открыто, они бросали нам свою еду. На фронт едут, и еду бросают! Вот тут я впервые заплакала. Как так, они же воевать будут!

Когда нас привезли в деревню, я уже не могла ходить. Заболела последней стадией рахита, живот был большой, голова. Ходить не могла.

Целый год я лежала. Кормили сырыми овощами, чтобы восстановить. Через год я пошла. Стала учиться в первом классе. Запомнилось, что старшие ребята нас оберегали. Они могли одеть, обуть, заботились о нас. А потом был пожар в Детском доме. Нас всех выводили на улицу. Мальчишки вывели нас, малышей, на мороз. Пожар потушили, и мы опять в этом доме жили.

У меня складывается впечатление, что мы сами не понимали, что пережили.

После Ленинграда нас привезли в Детский дом в село Поповка Горьковской области, затем – в Вахромеевку. Здесь был большой Детский дом-школа, 1200 детей. Не было такого, чтобы нас кто-то лелеял, жалел. Если давали кушать, то надо было скорее хватать еду руками, а то у тебя все отберут. Нужно было выживать.

Потом отправили в Швариху. Нас все время переводили. В Швариху я попала, когда училась в четвертом классе. Училась я плохо, ума не было, есть хотелось всегда. Тетрадок не было. Была одна тетрадка. Когда ее всю испишешь, даже между строк, тогда воспитательница выдавала новую тетрадку. Смешно жили, но мы не теряли оптимизма.

Играли с детьми?

– Детских игр не было. Мы были как маленькие старички. Даже никогда не смеялись. Я была очень злая. Не дай Господь кто-то скажет поперек, я тут же лезу в драку. Самое интересное, что ни учителя, ни воспитатели нас никогда не ругали. Наверное, они понимали, что мы не люди, а какие-то волчата. Взрослые ребята еще ничего, а мы – маленькие волчата.

В четвертом классе я не осталась на второй год благодаря учительнице. Она со мной занималась. Так как из-за рахита у меня было отсталое развитие. Мне надо было идти в школу не в семь лет, а возможно, в десять. Тогда на это не глядели. Когда мы приехали в Швариху, я окончила четвертый класс. Деревня Швариха была очень красивая! Я до сих пор ее помню. Такие большие деревья… Она стояла на каком-то взгорье, кругом лес. С горки спустишься, там источники и вода хрустальная течет в пруд. Так красиво!

Так как я была хулиганка, никого не слушала, меня часто заставляли таскать воду из-под горы, и там я получила сильный сколиоз. Рентгенолог спрашивал: «А где ты могла заработать такой сколиоз? Угол отклонения очень большой». А я говорю: «В детском доме». Двойку получишь, а там гора – надо было снизу вверх таскать воду не в ведрах, а в баке. Мы втроем поднимали в гору этот бак, и так не один раз.

 

Когда война кончилась, стали ребятишек разбирать. А через год нас осталось только двое девочек. У всех нашлись родственники. Вскоре и за моей подругой приехал брат, а она говорит: «Я не хочу уезжать, останусь в Детдоме». Он все равно ее забрал, увез в Ленинград. Она мне прислала одно единственное письмо, написала: «Я у брата в домработницах. Нянчу его маленького ребенка, есть мне дают мало».

Я осталась в Детском доме одна, потом перевели в третий детдом. Прожила там до восемнадцати лет.

Так мы дожили до конца войны. В 1945 году я училась во втором классе. Когда сказали, что кончилась война, на меня это не произвело никакого впечатления, потому что не кончились мои трудности. Просто закончилась война. Не будут стрелять, но мы уже давно привыкли, что в нас не стреляют, давно ведь отправили с Ленинграда. В нас потом воспитывалось такое чувство, что ничего особенного не произошло. Ну и пусть была война, ну и пусть ты была рахитка, ну и что, пережила, жива и ладно. Живи дальше. Такая была политика. Нас никто не поздравлял с Днем Победы, не чествовали уже и в мирное время. Только последние годы стали поздравлять, когда правительство наше поняло или народ понял, что мы забудем все, когда все блокадники умрут. Тогда решили, что пора чествовать, чтобы память у народа осталась.

В послевоенное время, в 1946-1947 годы, был очень сильный голод.  Нас кормили очень плохо. Давали пшено с червяками. Мы собирали еду на помойках. Ходили в лес за ягодами, за травой, чтобы насытить себя. Хлеба давали мало, бывало по неделе его не было, а есть очень хотелось, но мы не бунтовали. Ну не дают, не дают, значит нечего дать. Однажды приехала комиссия. Нас вечером уложили спать. Все воспитатели ушли, взрослых не было. Пришла инспектор. Стала расспрашивать: «Дети, как вы живете?» Мы сначала не говорили, а потом стали ей все выкладывать: что мы кушать хотим, что мы едим то, что в лесу найдем. Когда мы инспектору пожаловались, вскоре всех сняли: директора, воспитателей, техничек. И говорили, что посадили. Назначили других. В 1948 году голод кончился. На смену прежней заведующей назначили очень хорошую женщину. У нее самой ребятишки были, и нас она любила как своих детей: заботилась, брала к себе домой, угощала, кормила.

 

Как сложилась Ваша жизнь после Детдома?

Десятый класс заканчивала в Городецкой девичьей школе в Горьковской области, так как детдом закрыли.

После десятого класса поступила и закончила техническое училище с отличием. Стала фрезеровщиком четвертого разряда и токарем третьего разряда. В Горьком у меня жилья не было, услышала, что набирают строителей и дают жилье в Нижнем Тагиле. Я и поехала туда. Не думала о том, что нужно строить свою карьеру, могла поступить на любую специальность, потому что была из детдома. Тогда поняла, что нужно просто остаться человеком и не надо ничего большего. В Нижнем Тагиле нас определили на кирпичный завод, мы делали кирпичи. Там я работала с военнопленными немцами, у меня не было к ним зла. Я не любила их, но и не относилась к ним со злом, для меня они не были врагами. Они это знали, чувствовали. Так отработала год.

Потом решила поступить в педучилище. Стала учиться на учителя начальных классов. Мне нравилась профессия учителя, что никакого руководителя нет, вышел перед учениками, и ты один. Меня направили в деревню работать учителем. Помню был праздник Пасха, я не понимала, что это за праздник.

Мне маленькая первоклассница говорит: «Учительница, я Боженьку видела». Я ее спрашиваю: «А какой Боженька?» Она говорит: «А такой, как искра светящийся». На этом мое познание Церкви кончилось. Мы с детьми очень дружили. Они пошли на Пасху в другую деревню славить Христа. А их поймали и привели в сельсовет. Там узнали, что я их учительница. Меня вызвали. Начали ругать: «Ты что, это же пропаганда!» Я на них поглядела. Какая пропаганда? Они же яичек просили.

Когда окончила педучилище, вышла замуж. Муж был студентом юридического института.

Я поехала в Свердловск. Мне говорят: «Ты в деревне работала. Ничего не знаешь. Никуда не возьмем». Помыкалась я, помыкалась. Сложно, тяжело с мужем жили. Голодно было. Сейчас думаю, что Господь не допустил меня к детям, или отстранил от ответственности. Так мне и не пришлось быть учителем.

В 1960 году, когда муж кончил институт нам предложили выбрать либо Камчатку, либо Чукотку. Муж выбрал Камчатку. Когда мы приехали в Петропавловск-Камчатский, с высшим юридическим образованием здесь был один человек.

Здесь родились двое наших детей. Сын Павлик родился на Пасху. Жили в центре Петропавловска, нам дали одну комнату. Дров не было, топить нечем. Я называла свой дом трамвайной остановкой. Я работала в милиции в адресном столе. Отработали один год.

Затем нас отправили в Карагинский район. Шесть часов летели до Оссоры. Нас поселили в баню. Меня назначили пионервожатой в школу. Было преддверие Нового года. Директор говорит: «Если никого не найдешь, будешь сама Дедом Морозом». Подхожу я в костюме Деда Мороза к мальчику пятикласснику, говорю: «Пойдем плясать». А он мне в ответ: «Знаешь, что, иди-ка ты, Нонночка!» Я тогда директору сказала, что пионервожатой из меня не получится. Я была на уровне их, как дитя.

Устроилась на работу в детский садик. У директора садика не было никакого образования. Приезжает инспектор. Устроили мне проверку. Сказали, что мне нужно учиться, получить дошкольное образование. Решила, что буду учиться. Послала документы в Комсомольск-на-Амуре в пединститут на дошкольное отделение. Попросила сдавать экзамены в Петропавловске. Поступила в институт и продолжала работать в детском саду.

Матушка, как Вы пришли к вере?

– Когда переехали с мужем в Елизово, я устроилась на работу в областной ЗАГС в Петропавловске. Наша начальница Нина Павловна Доронина к нам в ЗАГС пригласила отца Ярослава Левко, первого священника на Камчатке. Он нам много рассказывал. Я задумалась, крещеная ли. Нам очень понравилось то, что он говорил. Нас было трое женщин, стало интересно узнавать новое о православной вере. В 1986 году я покрестилась. Один священник меня спросил: «Ты в Бога веруешь?» А я ему отвечаю: «Нет, только Евангелие прочла». Он сказал: «Приходи завтра. Я тебя исповедую и ты причастишься». Я не поняла тогда, о чем он говорит. Мне он понравился: разговаривает спокойно, тихо, ласково. Пошла на исповедь, плакала. Женщины меня спрашивают: «Ты ко Причастию читала молитвы?» А я отвечаю: «Нет. Не знаю, что нужно читать». Пришла на другой день, вижу, что подсвечники нужно убрать, решила помочь. Так неделю, другую. Полы мыла. Так я появилась в Церкви. С тех пор из нее не выходила. Потом я стала келейницей священника Диомида. Стала глубже вникать в Православие. Вскоре умер муж. Мы остались с дочкой вдвоем.

Как Вы стали монахиней?

– Дочка уехала учиться в Иркутск. Я ушла с работы и стала служить в Церкви, помогать отцу Диомиду. Вскоре меня постригли в монахини. Когда отца Диомида рукоположили во епископа Анадырского и Чукотского, я поехала с ним.

Восемь лет была там на послушании, но когда случился раскол, осталась в Православной Церкви и вернулась в Елизово, на Камчатку. Стала помогать отцу Сергию Кижаеву в храме святителя Луки. Стараюсь во всем слушаться настоятеля: сказал петь, я пою как могу, читаю на клиросе. Сначала у него никого не было. Я и в церковной лавке работала, и полы мыла, и кушать готовила, и читала, и пела. Я как монахиня не имею права ослушаться священника. При постриге мы даем три обета: целомудрие (означает, что ты все время стремишься к Богу); нищета и третье – самое важное – послушание.

 

Фото автора, открытый Интернет

 

1 Ответов to “«Сердце! Надо стучать, если даже не можешь. Не смолкай! Ведь на наших сердцах Ленинград».”


  • юрий перменко

    Достопочтимая автор! Я прочёл с радостью и печалью, что в нужное время не видел этого…
    Ксенюшка,дорогая ! Сердечно тебе благодарен.

Ответить