Daily Archive for Август 19th, 2012

Сила и слово

Людям свойственно разговаривать. Если же разговаривать разучились или так презирают друг друга, что и словом не удостаивают, — тогда они жутко враждуют или дерутся. Насмерть и без пощады.

Есть ещё малая часть людей, которые не разговаривают, потому что вдали от обычного мира молятся непрестанно. Но и они дерутся: постоянные молитвы вдали от суеты обнаруживают наличие близ нас лютых существ, причастных всем человеческим бедам.

Людям свойственно и драться, и разговаривать. Причём чем меньше разговаривают, тем больше дерутся…
Помню одну телепередачу, в которой некий писатель рассказывал о своём детстве. Это были военные годы, он жил в эвакуации. Там пришлось ему сдружиться с местной шпаной, которая воровала и из вагонов на вокзале, и из карманов на базаре. Будущего писателя с собой не брали, так как он был к хулиганской жизни не способен, но прикармливали его за то, что он увлекательно пересказывал малолетним «джентльменам удачи» прочитанные книги: «Всадник без головы», «Капитан Немо» и прочие. Тогда будущий литератор впервые понял, что может зарабатывать словами. Но это ещё не всё.

Дети улицы часто дрались, и драке неизменно предшествовал разговор — точнее, взаимное обливание друг друга словесными помоями. Каждый из бойцов изощрялся в оскорблениях, и собственно драка начиналась не раньше, чем заканчивался запас ругательств. Бывало, что оскорбления одного были очень уж метки и болезненны, и тогда второй, не имея больше сил терпеть, пускал в ход кулаки. Так или иначе, это было важнейшее свидетельство прочной связи между кулаками и словами.

Каждый может примерить сказанное к своей жизни. Женщины больше кричат, мужчины чаще дерутся, но и те, и другие способны на оба вида «обмена любезностями», и ещё неизвестно, что больней. Оба вида атаки ближнего иногда так странно меняются местами, что драки вспыхивают там, где должно царствовать слово, и, наоборот, слова избыточествуют в местах обычной работы кулаков. Первое наблюдается в парламентах, где перестают parler, то есть говорить, и начинают лупить оппонентов смертным боем. Второе происходит, например, в профессиональном боксе.
Дело в том, что бокс изначально был спортом джентльменов. А те кое-как блюли принципы, подобные рыцарским, вроде «чем меньше слов, тем тяжелей удары». Позже бокс стал массовым зрелищем и спортом, где удача улыбалась бедным (бедные — самые злые, а успех на ринге — способ разбогатеть). Мохаммед Али был первым боксёром, который внёс в атмосферу предматчевых пресс-конференций вихрь похвальбы, злой ругани и едких оскорблений соперника. Он доходил даже до того, что мог требовать наличия в зале «Скорой помощи» для своего оппонента, которого он якобы искалечит. Всё это были сознательные, тщательно обдуманные ходы, практикуемые ради привлечения к себе максимального внимания. Но многие соперники Али перегорали до боя, сломленные психологически. Дурное дело не хитрое, и с тех пор оскорбления и грязные выходки перед знаковыми боями регулярно кормят общественное сознание.

Так смешиваются слова и удары, и, повторюсь, неясно, что больней. Человек, не боящийся драться, может быть сломлен клеветой и насмешками. Вообще слово сильнее и ножа, и кулака уже потому, что оно бьёт на расстоянии, действует долго и проникает в самое сердце, не оставляя синяков. Оно, слово, ещё потому необходимо, что человеку мало просто выиграть в противоборстве. Человеку важно осознать и представить свою победу как проявление высшей справедливости, как плод действующего нравственного закона. Для этого воюющие армии тратятся не только на снаряды, но и на пропаганду. Нужно представить противника исчадием ада, а себя — поборником высшей правды. Нужно, чтоб «у нас» были только разведчики, а «у них» — только шпионы. И горе тому, кто в войне недооценивает силу слова печатного и устного, силу идей.

Учебники истории переписываются по той же причине — победитель хочет видеть себя и не грубым захватчиком, и не орудием случая, а законным и единственно достойным победы лицом. Чтобы этого добиться, нужно разговаривать, обосновывать и объяснять историю с точки зрения свершившегося факта.

Любой третьесортный голливудский фильм, в котором плохой парень наказуем в конце концов парнем хорошим, подтвердит сказанное. Там акт справедливого возмездия будет, как правило, предваряться выяснением разницы в мировоззрениях. Уже один висит над бездной, слабо держась за карниз, а второй всё ещё не бьёт каблуком по его пальцам. Они разговаривают! В этом разговоре герои выясняют, кто виноват, кого следует наказать и как именно. Лишь когда зрителю ясно, что на экране изображено справедливое возмездие, а не грязное насилие, руки соскальзывают с карниза, или палец нажимает на спусковой крючок, или иным образом последняя капля наполняет чашу законного гнева.

Люди дерутся и люди говорят. Успех дипломатии предотвращает объявление войны. Несвоевременные слова способны произвести кровопролитие. Но никогда люди не молчат: ни когда дерутся, ни когда пребывают в мире. Если же молчат — плохо дело.
Ты говоришь — а в ответ тишина. Ты смотришь по сторонам, а от тебя отворачиваются. Так же молча берут в руки топоры или вилы и, не раскрывая уст, движутся в твою сторону. По-моему, дело ясное. Или ты солдат оккупационных войск, отбившийся от своих. Или ты — негр, оказавшийся в южном штате до отмены рабства и подозреваемый в изнасиловании… В любом случае — тебе конец, потому что никто в тебе уже не видит живого человека. В человеческом достоинстве тебе отказано, а значит, и жить ты, по мнению некоторых, не должен.

Именно в такой ситуации люди вообще не разговаривают. Тот, с кем ты не согласен говорить, скорее всего, мешает тебе на этой земле, и где-то в глубине сердца ты не прочь, чтобы его вообще не было.

Есть, конечно, и другое молчание, не таящее агрессии. Оно рождено от усталости, от житейской изношенности, от непреодолимой разницы в опыте, возрасте, образовании и ещё многих причин — но мы сейчас не о том…

Планеты и звёзды движутся по своим траекториям молча. Но люди — не планеты, им есть что сказать. Уже поэтому людям необходимо разговаривать. Необходимо делиться мыслями, так как по мере понимания собеседника тает, зачастую, лёд произвольных мнений и надуманных подозрений. Превращаются в дым и исчезают чудовища, рождённые невежеством и настороженной замкнутостью.
Христиане приобщаются Богу через пищу Таинств и Слово. Люди же вообще приближаются друг ко другу через совместное вкушение пищи и открытый разговор. Если это есть, то необходимость драться будет уменьшаться «в значенье и в теле», а разжатые кулаки будут протягиваться для рукопожатий.

Протоиерей Андрей Ткачев

Вера — личная или народная?

Вера требует личных усилий. Лишь относительно можно называть веру «народной», имея в виду некую погрешность определения. Заповеди даны в расчете на предстояние человека к Богу лицом к лицу. Не сказано «чтите отца и матерь», но «чти», как одному. «Не прелюбодействуй» сказано, а вовсе не «не прелюбодействуйте». Исполнение заповедей — это «мое» дело, а не «наше». Вне личностного отношения вера, как таковая, умирает. Хотя бы потому, что молитва умирает (ведь она есть разговор с Богом один на один).

Как распространялась вера в греко-римском мире до Константина? Через проповедь и личный пример. То есть средствами воздействия личности на личность. И вся многомиллионная паства древней Церкви была сформирована людьми, пережившими личное обращение. Процент людей, принявших веру «за компанию», случайно, без глубокого переживания личного обновления, если и был, то был минимален. Совсем иначе дела обстояли у нас.
]
Русь крещена массово и без всякой проповеди и катехизации. Это – не произвол равноапостольного князя, а его чуткость к дыханию Промысла. Бог велел, и князь отозвался. Иначе время было бы упущено, и кто знает, как дальше бы сложилась история.

Но бессловесный приход в веру означал не иное что, как необходимость затем, задним числом, восполнить бреши и пробелы. Если не удалось вначале научить, а потом крестить, значит, нужно было (и сейчас схема та же) учить уже крещеных. В противном случае евангельская вера, обращенная к глубинам личности в первую очередь, насильно превращается в некий фактор коллективного сознания и атрибут, по преимуществу, народной (а не личной) жизни.

В истории нашей было время массового отхода от веры. Миллионы остались Христу верны. Но ведь не меньшие миллионы крещеных людей от Христа отказались с устрашающей легкостью. Одежки обрядов сменились на одежки нового мировоззрения с той же легкостью, с какой переодевается вспотевший человек. Это возможно лишь тогда, когда для человека вера есть нечто прилагаемое снаружи, как кепка – на голову, или цепочка – на шею. Мода сменилась, и кепку сняли.
Между тем, нужно, чтобы вера была аналогом кожи, которую нельзя снять, не убив тем самым человека. Вера должна быть кожей, а не пиджаком.

Покаяние ― личный труд. Всенародное покаяние вряд ли возможно, и не стоит сердце рвать по этому сомнительному поводу. Лишь когда число покаявшихся людей из капли в море превратится хотя бы в «ведро – в колодце», лишь тогда качество жизни в обществе (воды в колодце) изменится заметно и существенно. Остальное подобно блажи и религиозному фантазерству. Сомневающийся Фома современности должен именно воскликнуть «Господь мой и Бог мой», и только тогда он имеет внутреннее право говорить о «Боге отцов моих», поскольку приобщился сердцем к их личной вере.

Человек поистине одинок. В своем одиночестве ему и холодно, и страшно. У него есть соблазн окунуться в теплую атмосферу множества, массы. Но не дадим себя обмануть. Интуиции рода и племени — это вовсе не то, что называется кафоличность. Кафоличность складывается из единства проснувшихся личностей. Она не стихийна и не этнична. Поскольку плоть и кровь Царствия Божия наследовать не могут, кровяные связи расы и племени здесь не помогут. А значит нужно, к примеру, не покаяние всех вообще в нарушении клятвы 1613 года, о которой большинство слухом не слыхивало, а назидание в вере и приобретение опыта молитвы, как личной, так и литургической.
Владимир не сделал всего, но только положил начало. Никто вообще из людей не сделал всего, но продолжил кем-то начатое и передал эстафету. Только в пространстве приложения внутренних усилий появляется нечто доброе и существует. С прекращением усилий оно затухает и исчезает.
Историю Церкви нужно активно «длить», продолжать, иначе сама собой она не «длится» и не летит, как брошенный в вакууме мячик. Историю народа нужно продлевать и творить, иначе, вне зоны сознательного действия, исчезают народы.

В любом случае для плодотворного и творческого существования нужно ввести в активное действие категорию активно-мыслящей, верующей и ответственной личности. Все остальные категории, будь то анонимный демократический избиратель или «великий народ», или что-то еще по степени КПД с сознательной личностью рядом не стоят. К тому же и Евангелие именно к ней последней обращается.
Сын Божий сказал, что когда во второй раз придет, то «найдет ли веру?» Очевидно, исчезновение веры при сохранении всякого рода оболочек веры есть реальная угроза любого христианского сообщества. И борьба за веру есть, отсюда главная и благороднейшая задача — чтобы не был похож человек на манекена, у которого все, как у людей, только сердце не бьется. Все же остальные процессы, массовые и масштабные, оперирующие большими числами и наводящие тень на плетень, да смущают нас, потому что категория личности – самая важная категория мира. И верующим личностям, собранным воедино, сказал Господь: «Не бойся, малое стадо»

Протоиерей Андрей Ткачев
Источник: «Православие и мир»