Monthly Archive for Август, 2012

Сила и слово

Людям свойственно разговаривать. Если же разговаривать разучились или так презирают друг друга, что и словом не удостаивают, — тогда они жутко враждуют или дерутся. Насмерть и без пощады.

Есть ещё малая часть людей, которые не разговаривают, потому что вдали от обычного мира молятся непрестанно. Но и они дерутся: постоянные молитвы вдали от суеты обнаруживают наличие близ нас лютых существ, причастных всем человеческим бедам.

Людям свойственно и драться, и разговаривать. Причём чем меньше разговаривают, тем больше дерутся…
Помню одну телепередачу, в которой некий писатель рассказывал о своём детстве. Это были военные годы, он жил в эвакуации. Там пришлось ему сдружиться с местной шпаной, которая воровала и из вагонов на вокзале, и из карманов на базаре. Будущего писателя с собой не брали, так как он был к хулиганской жизни не способен, но прикармливали его за то, что он увлекательно пересказывал малолетним «джентльменам удачи» прочитанные книги: «Всадник без головы», «Капитан Немо» и прочие. Тогда будущий литератор впервые понял, что может зарабатывать словами. Но это ещё не всё.

Дети улицы часто дрались, и драке неизменно предшествовал разговор — точнее, взаимное обливание друг друга словесными помоями. Каждый из бойцов изощрялся в оскорблениях, и собственно драка начиналась не раньше, чем заканчивался запас ругательств. Бывало, что оскорбления одного были очень уж метки и болезненны, и тогда второй, не имея больше сил терпеть, пускал в ход кулаки. Так или иначе, это было важнейшее свидетельство прочной связи между кулаками и словами.

Каждый может примерить сказанное к своей жизни. Женщины больше кричат, мужчины чаще дерутся, но и те, и другие способны на оба вида «обмена любезностями», и ещё неизвестно, что больней. Оба вида атаки ближнего иногда так странно меняются местами, что драки вспыхивают там, где должно царствовать слово, и, наоборот, слова избыточествуют в местах обычной работы кулаков. Первое наблюдается в парламентах, где перестают parler, то есть говорить, и начинают лупить оппонентов смертным боем. Второе происходит, например, в профессиональном боксе.
Дело в том, что бокс изначально был спортом джентльменов. А те кое-как блюли принципы, подобные рыцарским, вроде «чем меньше слов, тем тяжелей удары». Позже бокс стал массовым зрелищем и спортом, где удача улыбалась бедным (бедные — самые злые, а успех на ринге — способ разбогатеть). Мохаммед Али был первым боксёром, который внёс в атмосферу предматчевых пресс-конференций вихрь похвальбы, злой ругани и едких оскорблений соперника. Он доходил даже до того, что мог требовать наличия в зале «Скорой помощи» для своего оппонента, которого он якобы искалечит. Всё это были сознательные, тщательно обдуманные ходы, практикуемые ради привлечения к себе максимального внимания. Но многие соперники Али перегорали до боя, сломленные психологически. Дурное дело не хитрое, и с тех пор оскорбления и грязные выходки перед знаковыми боями регулярно кормят общественное сознание.

Так смешиваются слова и удары, и, повторюсь, неясно, что больней. Человек, не боящийся драться, может быть сломлен клеветой и насмешками. Вообще слово сильнее и ножа, и кулака уже потому, что оно бьёт на расстоянии, действует долго и проникает в самое сердце, не оставляя синяков. Оно, слово, ещё потому необходимо, что человеку мало просто выиграть в противоборстве. Человеку важно осознать и представить свою победу как проявление высшей справедливости, как плод действующего нравственного закона. Для этого воюющие армии тратятся не только на снаряды, но и на пропаганду. Нужно представить противника исчадием ада, а себя — поборником высшей правды. Нужно, чтоб «у нас» были только разведчики, а «у них» — только шпионы. И горе тому, кто в войне недооценивает силу слова печатного и устного, силу идей.

Учебники истории переписываются по той же причине — победитель хочет видеть себя и не грубым захватчиком, и не орудием случая, а законным и единственно достойным победы лицом. Чтобы этого добиться, нужно разговаривать, обосновывать и объяснять историю с точки зрения свершившегося факта.

Любой третьесортный голливудский фильм, в котором плохой парень наказуем в конце концов парнем хорошим, подтвердит сказанное. Там акт справедливого возмездия будет, как правило, предваряться выяснением разницы в мировоззрениях. Уже один висит над бездной, слабо держась за карниз, а второй всё ещё не бьёт каблуком по его пальцам. Они разговаривают! В этом разговоре герои выясняют, кто виноват, кого следует наказать и как именно. Лишь когда зрителю ясно, что на экране изображено справедливое возмездие, а не грязное насилие, руки соскальзывают с карниза, или палец нажимает на спусковой крючок, или иным образом последняя капля наполняет чашу законного гнева.

Люди дерутся и люди говорят. Успех дипломатии предотвращает объявление войны. Несвоевременные слова способны произвести кровопролитие. Но никогда люди не молчат: ни когда дерутся, ни когда пребывают в мире. Если же молчат — плохо дело.
Ты говоришь — а в ответ тишина. Ты смотришь по сторонам, а от тебя отворачиваются. Так же молча берут в руки топоры или вилы и, не раскрывая уст, движутся в твою сторону. По-моему, дело ясное. Или ты солдат оккупационных войск, отбившийся от своих. Или ты — негр, оказавшийся в южном штате до отмены рабства и подозреваемый в изнасиловании… В любом случае — тебе конец, потому что никто в тебе уже не видит живого человека. В человеческом достоинстве тебе отказано, а значит, и жить ты, по мнению некоторых, не должен.

Именно в такой ситуации люди вообще не разговаривают. Тот, с кем ты не согласен говорить, скорее всего, мешает тебе на этой земле, и где-то в глубине сердца ты не прочь, чтобы его вообще не было.

Есть, конечно, и другое молчание, не таящее агрессии. Оно рождено от усталости, от житейской изношенности, от непреодолимой разницы в опыте, возрасте, образовании и ещё многих причин — но мы сейчас не о том…

Планеты и звёзды движутся по своим траекториям молча. Но люди — не планеты, им есть что сказать. Уже поэтому людям необходимо разговаривать. Необходимо делиться мыслями, так как по мере понимания собеседника тает, зачастую, лёд произвольных мнений и надуманных подозрений. Превращаются в дым и исчезают чудовища, рождённые невежеством и настороженной замкнутостью.
Христиане приобщаются Богу через пищу Таинств и Слово. Люди же вообще приближаются друг ко другу через совместное вкушение пищи и открытый разговор. Если это есть, то необходимость драться будет уменьшаться «в значенье и в теле», а разжатые кулаки будут протягиваться для рукопожатий.

Протоиерей Андрей Ткачев

Вера — личная или народная?

Вера требует личных усилий. Лишь относительно можно называть веру «народной», имея в виду некую погрешность определения. Заповеди даны в расчете на предстояние человека к Богу лицом к лицу. Не сказано «чтите отца и матерь», но «чти», как одному. «Не прелюбодействуй» сказано, а вовсе не «не прелюбодействуйте». Исполнение заповедей — это «мое» дело, а не «наше». Вне личностного отношения вера, как таковая, умирает. Хотя бы потому, что молитва умирает (ведь она есть разговор с Богом один на один).

Как распространялась вера в греко-римском мире до Константина? Через проповедь и личный пример. То есть средствами воздействия личности на личность. И вся многомиллионная паства древней Церкви была сформирована людьми, пережившими личное обращение. Процент людей, принявших веру «за компанию», случайно, без глубокого переживания личного обновления, если и был, то был минимален. Совсем иначе дела обстояли у нас.
]
Русь крещена массово и без всякой проповеди и катехизации. Это – не произвол равноапостольного князя, а его чуткость к дыханию Промысла. Бог велел, и князь отозвался. Иначе время было бы упущено, и кто знает, как дальше бы сложилась история.

Но бессловесный приход в веру означал не иное что, как необходимость затем, задним числом, восполнить бреши и пробелы. Если не удалось вначале научить, а потом крестить, значит, нужно было (и сейчас схема та же) учить уже крещеных. В противном случае евангельская вера, обращенная к глубинам личности в первую очередь, насильно превращается в некий фактор коллективного сознания и атрибут, по преимуществу, народной (а не личной) жизни.

В истории нашей было время массового отхода от веры. Миллионы остались Христу верны. Но ведь не меньшие миллионы крещеных людей от Христа отказались с устрашающей легкостью. Одежки обрядов сменились на одежки нового мировоззрения с той же легкостью, с какой переодевается вспотевший человек. Это возможно лишь тогда, когда для человека вера есть нечто прилагаемое снаружи, как кепка – на голову, или цепочка – на шею. Мода сменилась, и кепку сняли.
Между тем, нужно, чтобы вера была аналогом кожи, которую нельзя снять, не убив тем самым человека. Вера должна быть кожей, а не пиджаком.

Покаяние ― личный труд. Всенародное покаяние вряд ли возможно, и не стоит сердце рвать по этому сомнительному поводу. Лишь когда число покаявшихся людей из капли в море превратится хотя бы в «ведро – в колодце», лишь тогда качество жизни в обществе (воды в колодце) изменится заметно и существенно. Остальное подобно блажи и религиозному фантазерству. Сомневающийся Фома современности должен именно воскликнуть «Господь мой и Бог мой», и только тогда он имеет внутреннее право говорить о «Боге отцов моих», поскольку приобщился сердцем к их личной вере.

Человек поистине одинок. В своем одиночестве ему и холодно, и страшно. У него есть соблазн окунуться в теплую атмосферу множества, массы. Но не дадим себя обмануть. Интуиции рода и племени — это вовсе не то, что называется кафоличность. Кафоличность складывается из единства проснувшихся личностей. Она не стихийна и не этнична. Поскольку плоть и кровь Царствия Божия наследовать не могут, кровяные связи расы и племени здесь не помогут. А значит нужно, к примеру, не покаяние всех вообще в нарушении клятвы 1613 года, о которой большинство слухом не слыхивало, а назидание в вере и приобретение опыта молитвы, как личной, так и литургической.
Владимир не сделал всего, но только положил начало. Никто вообще из людей не сделал всего, но продолжил кем-то начатое и передал эстафету. Только в пространстве приложения внутренних усилий появляется нечто доброе и существует. С прекращением усилий оно затухает и исчезает.
Историю Церкви нужно активно «длить», продолжать, иначе сама собой она не «длится» и не летит, как брошенный в вакууме мячик. Историю народа нужно продлевать и творить, иначе, вне зоны сознательного действия, исчезают народы.

В любом случае для плодотворного и творческого существования нужно ввести в активное действие категорию активно-мыслящей, верующей и ответственной личности. Все остальные категории, будь то анонимный демократический избиратель или «великий народ», или что-то еще по степени КПД с сознательной личностью рядом не стоят. К тому же и Евангелие именно к ней последней обращается.
Сын Божий сказал, что когда во второй раз придет, то «найдет ли веру?» Очевидно, исчезновение веры при сохранении всякого рода оболочек веры есть реальная угроза любого христианского сообщества. И борьба за веру есть, отсюда главная и благороднейшая задача — чтобы не был похож человек на манекена, у которого все, как у людей, только сердце не бьется. Все же остальные процессы, массовые и масштабные, оперирующие большими числами и наводящие тень на плетень, да смущают нас, потому что категория личности – самая важная категория мира. И верующим личностям, собранным воедино, сказал Господь: «Не бойся, малое стадо»

Протоиерей Андрей Ткачев
Источник: «Православие и мир»

Лебедь, или Вечер Сен-Санса

Мишка был крепкий парень и не робкого десятка. Отжимания на кулаках, пробежки в любую погоду, спарринги и всё такое. Но те двое, которым он попался «на зубок» поздно вечером у ларька с сигаретами, оказались крепче. Вот уже несколько лет прошло, как Мишка на кулаках не отжимается, по мешку не бьёт и в парах не стоит. Вместо этого Мишка всем улыбается и через каждые секунд тридцать странно подёргивает головой. Работает он, ввиду полной своей безопасности, в детском садике дворником.

Зато Григорий как занимался любимым делом, так и занимается. Хотя он и не здоровый вовсе, и его, как и всех в нашем городе, рано или поздно встречали вечером такие люди, после общения с которыми тоже можно начать всем улыбаться.
Гриша — представитель самой немужественной в глазах нашего нордического населения профессии. Гриша — скрипач. Ни разводной ключ, ни молот, ни тугая баранка старого грузовика мозолей на Гришиных руках не оставили. Весь спектр своих чувств он, в отличие от нормальных пацанов и мужиков, одними только матами выразить не способен. И в плечах он не широк, и смотрит на мир открытым взглядом, а не из-под неандертальских надбровных дуг. Даже плюнуть сквозь зубы у него получается только на метр, а не на три, как у любого нормального в нашем городе человека. И, тем не менее, какая-то сила в нём есть. А иначе как бы он до сих пор играл на своей скрипке, если даже такие парни, как Мишка, уже несколько лет всем улыбаются?
С какой-то репетиции в один из ветреных, холодных вечеров Гриша шёл однажды домой. Шёл, срезая углы и петляя по дворам, в которых шутки ради малолетками выбиты все лампочки у фонарей; шёл по дворам, в которые заходят только знатоки маршрута, например, пьяные, возвращающиеся после получки домой в состоянии глубокого алкогольного обморока. Через такие дворы быстрым шагом петлял с репетиции домой и Гриша, подняв воротник плаща, мурлыча обрывки мелодий, мечтая о горячем чае с лимоном.
Сиплый густой баритон неожиданно отвлёк Григория от уютных мыслей.
Сюда иди. —
Несколько окон без занавесок лили жидкий свет на мокрый лабиринт двора, на поломанную детскую площадку. Из полного мрака в относительную полутьму по направлению к нему выступили две фигуры.
Деньги давай. —
Когда бежать некуда, а драться бесполезно, просьбы, произнесённые сиплым голосом, нужно выполнять. Если, конечно, эти просьбы в принципе выполнимы. Если, то есть, у человека есть принципы, соблюдая которые, ему скорее придётся попрощаться с жизнью, чем исполнить неисполнимое. «Деньги — дело наживное, — так всегда говорила Григорию мама. — Нужно отдать — отдавай не жалея. Потом ещё заработаешь». «Деньги — не принцип», — всегда думал Григорий. Он достал из кармана все бумажки и все копейки, которые там были.
Это всё? —
Да. —
А это что? —
Рука обладателя сиплого баритона коснулась футляра за спиной.
Скрипка. —
Ты чё — скрипач? —
Да. —
А она дорогая? — спросил второй надтреснутым голосом. —
Я её не отдам, — сказал Григорий, — да она вам и не нужна. — Вы её нигде не продадите.
А сыграть сможешь? —
Смогу, конечно. —
Пойдём. —
Они зашли в ближайший подъезд и поднялись на площадку между первым и вторым этажами. Граффити на тему половой жизни обитателей дома, окурки, выбитое стекло — всё как везде. Григорий с минуту дышал на пальцы и тёр ладони друг о друга, разглядывая попутно неожиданных слушателей. А те с насмешкой в хищном взгляде, в свою очередь, рассматривали этого Паганини, который снимал с щуплых плеч футляр и готовился играть.
Нам чего-нибудь нашего, — сказал баритон. —
«Мурку», что ли? — спросил, осмелев, Григорий. —
Типа того. —
«Мурку» я не играю. Я играю серьёзную музыку. Вот сейчас мы — репетируем ораторию Сен-Санса.
Слушай, Чиполлино, нам это… как тебе сказать? Нам непонятно — будет, въезжаешь?
Это вам так кажется. — Григорий уже изрядно осмелел — и почувствовал себя не в лапах чудовища, а в диалоге с людьми. Он почувствовал, Серьёзная музыка что больше непрошеных слушателей начинает владеть ситуацией. — понятна всем. Вы когда-нибудь лебедя видели?
Ты что, издеваешься? —
Ну вот представьте себе лебедя. Представьте, как он плавает — по тихому озеру и вода мягко расходится за ним едва заметным шлейфом. Закройте глаза и представьте. А я сыграю произведение, которое называется «Лебедь». Это тоже Сен-Санс, ораторию которого мы сейчас репетируем.
Два человека зажмурились, а третий, взяв несколько нот для пробы, начал играть. Нужен был фотоаппарат, чтобы заснять эту «встречу на Эльбе»! Это было похоже на столкновение двух цивилизаций. Одна цивилизация была сурова. Она выжила в снегах ледникового периода, вырастив на сердце и на всём кожном покрове грубую защитную броню. А вторая, наоборот, долго обрезывала и очищала сердце, делая его чутким и восприимчивым к любому прикосновению. Два представителя первой цивилизации стояли непривычно для себя самих — закрыв глаза, а представитель другой водил смычком по струнам и сам в это время был похож на струну натянутую и звенящую. А между ними, в согревшемся от игры воздухе, царственно плыл по тихому озеру лебедь Сен-Санса. Он иногда окунал голову в воду, иногда прятал её под крыло. Но он всё время плыл, не останавливаясь, и озеру, казалось, не было конца.
Через несколько минут игры надтреснутый голос вскрикнул.
Стой! Стой! Вот здесь теплее надо!
Григорий улыбнулся в ответ и стал играть «теплее», а кричавший, закрыв глаза, продолжил слушать. Он действительно понял эту музыку, и радость понимания грела его не меньше, чем звуки скрипки.
Дом резонировал. Звуки уходили вверх, усиливались, заставляли подрагивать невыбитые стёкла. Музыка без стука заходила в дома, сначала раздражая непривычностью, а затем совершая умиротворяющее помазание. Люди открывали двери квартир, чтобы закричать «Уйдите!» или «Перестаньте!», но не кричали, а оставались у открытых дверей и слушали. После «Лебедя» из «Карнавала животных» Гриша сыграл ещё Рондо Каприччиозо, и когда он заканчивал, из-под закрытых век баритона вытекла скупая и жгучая слеза, какими плачут люди, пережившие ледниковый период.
Они, конечно, отдали Григорию все его деньги, а может, и додали своих. Они проводили его домой, чтобы никто пальцем не тронул Паганини («Сам знаешь, что у нас по вечерам случиться может»). Они бы и поблагодарили его на все лады, но слов в лексиконе было маловато, и большую часть своего восторга они, размахивая руками, выражали матюками и междометиями.
Все трое в ту ночь засыпали улыбаясь. Но это была не та улыбка, которой встречает незнакомых прохожих некогда крепкий парень Мишка.
Обычно бес стоит незримо между людьми, нашёптывая помыслы, провоцируя вражду, подталкивая на злодеяния. А между этими тремя людьми в сей вечер тихо и неторопливо проплыл лебедь. Он проплыл, перед глазами одних, открывая красивую и неизведанную жизнь, а в глазах другого подтверждая ту истину, что люди изначально хороши, и если плохи, то лишь потому, что сами не знают себя настоящих.

Протоиерей Андрей Ткачев

Загадки творчества

Через художника прорекает себя Богом созданная сущность мира и человека. Ей он и предстоит, как живой тайне Божией; ей он и служит, становясь ее «живым органом». (И.А. Ильин)

Как не проста бывает наша жизнь, когда происходят перемены. Трудно настроить внутренний камертон следования Богу, услышать и принять Его волю. Порой опускаются руки, и вздох сделать не можешь, когда не находишь сил следовать своему призванию. Страсти опутывают, и уныние накрывает с головой, когда живешь с оглядкой на людей, а не на Господа.

Думается: а может не время сейчас для вдохновения? Для слова?

Ведь к Нему прийти можно только путем смирения и самоотвережения. Да. Жива душа, и Его теплое касание сердца говорит: надо жить и молиться, и верить, и делать то, что когда-то открыл Он в тебе.

Порой думается, что творчество граничит с тщеславием: о тебе узнают люди, и даже те, кто ни во что не ставил, начинают ценить… Но это ли нужно? Сердцу, призванному быть сопричастным Творцу?

Нет. И еще раз нет.

Это воля Его, это радость и счастье, надежда и мир. Уже здесь на Земле чувствуешь Царство Его. Идти становиться легче. И верить.

Загадка творчества не совсем ясна. И словами не передать. Только знаешь ― во имя Бога, ближних и спасения. Когда ты пишешь, фотографируешь, поешь, рисуешь, ― приобщаешься к свету, к неземной красоте и беспредельной радости.

В этом и есть послушание ― слышать и исполнять то, чем наделил тебя Творец. В малом.

«Следовать по этому пути с терпением и радостью».

В этом и есть свобода. Во Христе. Творение не может стать богоподобным без свободного дыхания творчества. Иначе оно превращается в робота или незамысловатый механизм. Это и в восприятии, и в создании чего-либо нового.

Через созерцание рождается мысль. Воплощенная в той или иной форме ― дар сохраниться ей, пополнить копилку Вселенной, найти созвучие других помыслов и восприятий. Так создается гармония, чистота, сорадование.

Жизнь ― цепочка творческих импульсов, соединяющая друг с другом людей, весь тварный мир, все мироздание с Творцом.

И задача ― не потерять, не отпустить эту «нить Ариадны», которая помогает нам всем оставаться «единым стадом» в радости и соучастии.

И Небо становится ближе,
И звезды янтарно горят…

Сидеть спокойно

Есть люди, готовые горы свернуть, лишь бы сделать мир лучше. Они часто обвиняют в равнодушии тех, кто не разделяет их жажды перемен. Но стоит полистать учебник истории, чтобы убедиться: стать в строй и пойти маршем недостаточно для всеобщего счастья человечества. Не будет лишним сперва понять, куда движется этот строй энтузиастов…

Кто-то сказал, что зло торжествует тогда, когда хорошие люди сидят сложа руки. Сказано, как отрезано. Попробуй не согласись. Согласился — и сразу, как миражи, встают перед глазами образы людей с горящими взорами и волевыми подбородками. Их много, этих людей, они идут так, словно накатывают людскими волнами на берег истории. Они смелы и полны благородных мыслей. Их цель — менять к лучшему несправедливую жизнь.
Осторожно подхожу к одному и спрашиваю: «Далеко собрались, товарищ?» — «Иду, — отвечает, — в общем порыве менять жизнь к лучшему. Хватит злу безнаказанно над человечеством издеваться». — «А что конкретно делать будете, товарищ?» — спрашиваю осторожно. — «Пока не знаю. Но делать же что-то надо. Нельзя же сидеть сложа руки».
Он уходит, уносимый морем подобных энтузиастов, поднимая пыль и этой же пылью дыша. А я остаюсь на месте и повторяю про себя им сказанные слова: «Что делать, не знаю, но надо же что-то делать»…

Добрые люди, хорошие люди, послушайте. Послушайте все вы, кто считает себя хорошим, а источник зла полагает где-то далеко от себя. Послушайте вы, не умеющие усидеть на месте, но толком не знающие, что делать. Не меня, конечно, слушайте. Что вам я? Исаию послушайте.

Я сказал им: ваша сила — сидеть спокойно (Ис. 30, 7). И ещё: Оставаясь на месте и в покое, вы спаслись бы; в тишине и уповании крепость ваша; но вы не хотели (Ис. 30, 15).

Избыток энергии при моральном пафосе и вкупе с туманом в голове — для сатаны это словно «коктейль Молотова». Из правдолюбцев и холериков, из тех, у кого повышен градус требовательности к миру, а в голове куча мала обрывочных мыслей, да всё чужих, — именно из этих персонажей можно лепить всё что угодно. У кого сильна воля и ясны поставленные задачи, кто последователен и зол, тот слепит из этой массы безмозглых энтузиастов любую фигуру. Если, конечно, сами энтузиасты себя не перегрызут, споря о том, в какую сторону печатать революционный шаг.
Сидеть спокойно. Как это прекрасно. Думается, прежде чем заслужить у Господа похвалу (Мария же избрала благую часть, которая не отнимется у неё), Мария уже любила сидеть на месте, размышляя. А Марфа, наверняка, любила носиться из угла в угол, да всё с делами, да всё с неотложными. Какие они были по жизни, такие, видно, они были и пред Господом. Одна — у ног со вниманием. Другая — с кастрюлями у очага. Таких больше. Таких «тьмы и тьмы».

Ну и бегали бы себе сами. Так нет, им хочется весь мир увлечь в водоворот своего холерического энтузиазма. Они уверены, что понимают всё правильно. Они не допускают мысли, что их активность — это не благие порывы хорошего человека, а суетливая гадость с претензией.

Я лежал лет в восемь в больнице с аппендицитом. А рядом лежал такой же, как я, парнишка. Нас в одно время прооперировали. Есть нельзя, пить нельзя. Швы ноют. Переворачиваться с боку на бок больно. Нянечка губы смачивает водичкой каждые полчаса. Утром к нам пришли родители. К нему — бабушка. Он ноет: «Есть хочу». А доктор категорически запретил давать что-либо есть сутки или больше. Не помню. Помню — сказал: «Потеряете ребёнка». Но что такое доктор, если ребёнок просит есть? Бабушка бежит в булочную и возвращается с плетёной булкой. Внучек ест, а через пару часов его увозят в морг. Бабушка — убийца.
Она убийца по факту, но не по намерению. По намерению она — лучший друг голодного внука. Но факт сильнее намерения. Она — убийца. Причём убийца из-за своей человеколюбивой упёртости, из-за априорной уверенности в своей правоте. «Я ж плохого не хочу. Я хорошего хочу». Объясни такой человеколюбивой дуре, что несвоевременная и неразумная любовь страшнее пистолета. Не объяснишь.
Была б она одна такая. Но таков весь род человеческий. Все уверены в своей правоте, все готовы глотку перегрызть, доказывая, что желают только добра. И все убивают друг друга, если не одним махом при помощи камня или ножа, то медленно, при помощи вражды, обид, сплетен, козней, осуждения. Какая-то банда человеколюбивых убийц, уверенных в кристальной честности собственных намерений. Классический злодей на таком фоне выглядит приличной фигурой. По крайней мере, фальши меньше, и всё сначала понятно.

Зло торжествует не тогда, когда хорошие люди сидят тихо. Зло торжествует тогда, когда нравственные пигмеи вообразили, что они великаны. Когда эти ложные великаны закатали рукава и решились бороться со злом, которое, как им кажется, понятно и очевидно. Тогда зло, тонкое и ускользающее, хитрое и неуловимое, овладевает этими слепцами и творит из них своё орудие.

Им бы тихо посидеть, подумать. Так нет. Чувство собственной правоты в дорогу зовёт. Остановитесь, прошу вас. Не я прошу. Пророки просят. Остановитесь на путях ваших… и рассмотрите, где путь добрый, и идите по нему (Иер. 6, 16).

Ваша сила — сидеть спокойно.

Протоиерей Андрей Ткачев