Monthly Archive for Июль, 2012

Светлые страницы

Когда-то писала, что в ноябре прошлого года Господь сподобил меня быть на православном международном молодежном форуме «Quo vadis», который проходил под Минском на берегу озера Нарочь.

Много с тех пор появилось у меня друзей и знакомых. Такое событие ― впервые в жизни. Помнятся совместные семинары, прогулки по сосновому бору к берегу озера. Радость общения, совместной трапезы, песни под гитару и многое другое. Кульминацией нашего форума стала Литургия, когда все мы – русские, белорусы, украинцы пели соборно. (Что тоже для меня впервые).

Запомнилось, как ребята рассказывали о своих молодежных организациях, делились опытом работы и священники.

Тогда мне хватило смелости рассказать и о нашей епархии. В перерыве подготовили небольшую презентацию (фото нашей молодёжки, походов, водного крестного хода и т.п.) Старалась подробно рассказать о всем, чем жила православная молодёжь на Камчатке (порой молодёжь не по возрасту, а по духу). Ведь многие из нас были призваны Богом уже не совсем юными. Рассказала и о нашем сайте, и о блогосфере. Ребята слушали внимательно, для многих Камчатка ― место, где живут одни медведи. Одна девушка даже спросила меня: «А у вас там пингвины есть?»

Интересно и поучительно было познакомиться с деятельностью Синодального отдела Украинской Православной Церкви по делам молодёжи. Они издают замечательный журнал для молодёжи «Отрок.ua”, который интересен и просвещенному читателю. Журнал интересен и насыщен благодаря содержательным аналитическим статьям, которые пишут и священники, и молодёжь. В редколлегии всем известный протоиерей Андрей Ткачёв, чьи статьи заставляют задуматься о сегодняшнем дне, о жизни человека в Боге, обратиться к истории, трезво, объективно оценить то или иное событие.

Мне выпала честь познакомиться с двумя представителями из редколлегии журнала ― архимандритом Иоасафом (Перетятько) из Свято-Троицкого Ионинского монастыря и психологом Анной Лелик.

Купила два номера «Отрока». Журнал можно перечитывать и хранить как реликвию. Захватывает дух от оформления, искусно подобранных фотографий. Здесь кладезь мыслей и большое подспорье для начинающего журналиста. Ведь чем больше читаешь, тем лучше пишешь.

Все статьи, что были опубликованы недавно мной в блоге, взяты из электронной версии журнала. Его мысли дарят надежду и радость. Хочется и впредь делиться с читателями литературными изысканиями, философскими прозрениями и богословскими эссе, которые помогут нам всем справиться с грузом повседневности и помнить о Христе.

Знакомьтесь: Православный журнал для молодёжи «Отрок.ua»

Фото Алеси Середы, участников форума; из открытого Интернета.

Всё просто 


…Одна простота важна — простота сердца.
Честертон. Несколько слов о простоте

Бывают дни простые, а бывают сложные. В сложные дни мир становится бесцветным и безвкусным. Кажется, что, куда б ты ни повернулся, впереди тебя — серая стена, над головой — серое облако, а сам ты опутан серой паутиной. При этом сложность зависит не от количества дел, которые нужно успеть сделать, и не от количества проблем, требующих неотложного решения. Сложность зависит от твоего взгляда на мир, от того, какие очки у тебя на носу.
Чаще всего усложняют мир очки из модельного ряда «что обо мне подумают». Они могут быть разных фасонов, большие и маленькие, кричащие и едва заметные. Но все они похожи в одном — запорашивают краски жизни суетой и ненужными переживаниями.
Вооружившись такими очками, уже невозможно принимать всё происходящее без подтекста, так, как есть. Ты превращаешь отношения с ближними в шахматную партию, пытаясь предугадать последствия своих слов и поступков, просчитать все «а вдруг» и «правильно ли меня поняли». И ладно бы целью такой «дальновидности» было стремление помочь или сделать что то полезное для другого. Но, к сожалению, зачастую цель этой игры одна — как бы выставить в наилучшем свете себя.
Мы ужасно боимся выглядеть смешными. Избитость этой фразы не умаляет её актуальности, скорее, наоборот — указывает на масштабы проблемы. Своё «я» мы храним как хрупкую драгоценность, несём его, не замечая ничего и никого вокруг, обливаясь потом от усталости и напряжения, боясь уронить его или запятнать.
Но ведь мы обманываемся.
Именно тогда, когда ты так отчаянно пытаешься сохранить своё «я», его уже нет. Оно разбито на тысячи вопросительных осколков. «А как это будет выглядеть? А удобно ли? А не глупо ли? А не странно ли? А надо было…» — этот список, увы, очень длинен. Человек там, где его мысль; задаваясь этими невинными, на первый взгляд, вопросами, ты растворяешься в них, перестаёшь быть собой. Буквальная иллюстрация одного из многочисленных евангельских парадоксов: Кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет её… (Лк. 9, 24).
И самообман не только в этом. Забота о том, «что обо мне подумают», по сути своей — забота о несуществующем. Потому что это — стремление не обронить своё «казаться». А что такое «казаться»? Тень. Отражение. Иллюзия.
Осмелюсь предположить, что людей, сущность которых — быть, вопрос «что обо мне подумают?» не изводит. Ты боишься показаться глупым, невежливым, нетактичным только потому, что чувствуешь свою глупость, невежливость и нетактичность. Если у меня в руке есть яблоко, а надо мной начнут смеяться и говорить, что яблока у меня нет, стану ли я обращать внимание на подобные замечания? Вряд ли.
Это очевидно, но почему-то вместо того, чтобы возделывать своё вечное «быть», мы усердно продолжаем обустраивать временный и эфемерный мирок «казаться».
И откуда только берутся эти странные очки, которые не помогают зрению, а мешают видеть?
Говорят, что создаёт их старый, как мир, дизайнер с женским именем Гордость. Она очень искусна в мастерстве усложнять жизнь. Стоит только немножко зазеваться, разглядывая своё «я», как тут же очки сложности окажутся на твоём носу.
Старуха Гордость слепа и потому делает всех, кто носит её очки, слепыми. Сама более всего боясь быть осмеянной, она делает посмешищами нас. И мы, как околдованные, разыгрываем под её дудочку абсурдный спектакль самомнения: «Я подумала, что он подумал, что я подумала, что…»
Но есть один волшебный вопрос, способный разбить чары сложности. Вопрос этот рождён святоотеческой мыслью из осознания ценности души человеческой: а есть ли польза душе твоей — душе бездонной и бесконечной — от разгадывания головоломки «что обо мне подумают» и подобных?
Этот вопрос возвращает зрение и помогает увидеть вещи такими, какие они есть; делает простое простым, а несущественное несущественным. В дебатах со сложностью без него не обойтись.
«Тебя хотели осмеять», — говорит сложность. — «Вовсе нет», — говорит здравый смысл. Сложность настаивает на своём и приводит множество доводов. Их столько, что спорить бесполезно. На каждый мой контраргумент она изобретает ещё два. В таких случаях я прибегаю к хитрости: притворяюсь побеждённой и разрешаю ей развернуть свой сценарий до конца. И в момент, казалось бы, её окончательного триумфа подсовываю ей этот коронный вопрос: ну и что? Что изменится для меня, для моей души, для моей жизни, если это на самом деле так, если действительно меня хотели провести или поставить в неловкое положение? И, корчась от негодования, сложность вынуждена поднять белый флаг…
Ведь и вправду ничего не изменится. Кроме, разве что, одного. Того, что, по меткому замечанию Честертона, прекрасно выражено в самом слове «провести»: «Тот, кого провели, вошёл внутрь, в самую суть бытия» (в оригинале Честертон употребляет глагол taken in, который объединяет в себе значения «проникнуть в суть» и «провести», «облапошить»). Если даже меня и хотели осмеять, для меня же лучше. Мне дают шанс хотя бы на шаг приблизиться к тому, что открывает, как говорят святые отцы, все тайны мира. К смирению.
Только смирение возвращает нас в утраченный и забытый нами мир простоты. «Простота есть неразлучная черта смирения, почему, когда нет простоты, нет и смирения. Простота не лукава, не подозрительна, не обидчива, не видит себя, никакого себе значения не придаёт, не мудрствует и прочее. Всё сие смирение означает», — пишет Феофан Затворник.
Устав путаться в бессмысленной паутине сложности, мы ищем простоту, где только можно. Разве не из поиска простоты рождается нелюбовь к официозу, разве не отсюда шутливо и невпопад бросаемые «расслабься» и «будь проще»? А не отсюда ли мода на простоту — в одежде, интерьере, пище и внешней жизни вообще?
Но мы не найдем её здесь. Мы попросту стоим не к той кассе. Здесь могут дать только фальшивую бумажку, в лучшем случае — билет до следующей остановки, где придётся выйти и снова мыкаться коридорами сложности.
Билеты в страну простоты продаются лишь в кассе смирения.
Да, возможно, нам слишком высокой покажется цена — непрестанный труд над собой и ежесекундное небезболезненное наступание на свою гордость. Но оно стоит того. Потому что страна простоты — это страна счастья. Это страна, где смотрят на мир своими глазами. Без очков.
Побывав там однажды, невозможно не стремиться туда снова. И пусть сразу обосноваться там навсегда не получится, пусть ещё не раз придётся возвращаться в мир сложности, но незабываемая музыка этой страны будет звучать в сердце, призывая вернуться домой.

Наталья Жищенко

Православный молодежный журнал “Отрок”

Зачем нам вера?

Что для наших детей история, то для нас прошлое. Сегодня дети, пляшущие на концерте звёзд рок-музыки, знают, что ещё вчера рок-музыки — официально — не существовало, но, конечно же, этого они не помнят. Дети не знают, какое это было время, когда реальность в нашей стране была совсем другая. Им невозможно ощутить, насколько другой была эта страна, когда записи рок-музыки были подпольными, а не пиратскими, когда прикладывались не к иконам, а к знамёнам, тайком ходили в храмы и читали «самиздат».
Мы знаем, но не помним то время, которое было реальностью для наших родителей и дедов. Так с каждым поколением уходит в прошлое — в историю, на страницы учебников и романов — целый мир: живые люди, реальные события, овладевавшие массами идеи и почитаемые идолы.

Но что-то остаётся и проникает в новую эпоху. Что-то барахтается на поверхности даже несколько эпох. А что-то было, есть и пребудет всегда. И это не только наши извечные проблемы — дураки и дороги.
Десять веков назад киевский князь Владимир крестил Русь. Князь принял христианство, и за князем христианство приняли поляне, древляне, вятичи, кривичи, дреговичи и прочие племена, объединённые под сильной и мудрой рукой Владимира. Наверное, мало в истории примеров такой безболезненной, бескровной и масштабной революции, каковой стало принятие Православия Русью. Возможно, это единственный пример.

За эту тысячу с лишком лет на обширных пространствах Руси случилось всё, что только может случиться в истории, — становление и падение государств и империй, войны и нашествия, голод и эпидемии. Завоеватели всех племён и народов, разного толка вожди и тираны, провозвестники «новой веры» и ниспровергатели храмов, проходимцы и самозванцы всех мастей. Словно волны, накатывались они на Русь и, словно волны, не оставляли по себе следа.
Вера святого князя Владимира и её оплот — Православная Церковь — тысячу лет шли к нам, и уже тысячу лет они с нами. Вера и Церковь пережили времена возвышений и падений, раскол, гонения, террор и эпоху официального атеизма. Гонители ещё не позабыты, а над нашей землёй снова возносится Крест.

А ведь храмы воздвигает «не царь, не Бог и не герой». Храмы всегда строят люди, и строят всем миром — по копеечке, по кирпичику, нищие и богатые, грешники и праведники. Почему же мы снова и снова, уже 1020 лет, возводим храмы? Почему мы восстанавливаем храмы, разрушенные нашими же руками? Зачем нам вера?
Раньше — неважно когда — такой вопрос не возник бы, а если бы и возник, с вопрошающим разобрались бы достаточно быстро и жёстко. Но это, так сказать, перегибы, наша человеческая нетерпимость. Вера святого князя Владимира — Православие — предлагает человеку выбор. Опции просты, но становятся понятны не сразу. Очевидно, полное понимание приходит только тогда, когда твой выбор не только сделан, но и состоялся.

Первая опция — короткая жизнь и смерть навсегда. Ты сам себе хозяин и властелин и волен решать, в чём смысл твоей жизни, в любой момент времени. Можешь ежеминутно менять этот смысл или вести вовсе бессмысленную жизнь. Позволено всё. А потом смерть тела и вечная, безнадёжная, полная отчаяния и страха «окаменевшая мука» души, скулящей у навсегда «захлопнутых врат» своей истинной обители.
Но смерть может быть началом не только мучений — смерть может стать началом иной, вечной жизни. Той жизни, лишённой страданий, сомнений, страха, болезней и бедствий, угрызений и бреда воспалённой совести, которая была нам предназначена изначально. Отсюда, с «посюсторонней» точки зрения, такая жизнь может показаться скучной. Как, не бороться и не искать, не найти и не сдаваться?! — Поверь, вечная жизнь души в её истинном пристанище не покажется скучной. Та жизнь другая. Её нельзя оценить по меркам, приемлемым для жизни нашего тела. Сейчас ту жизнь невозможно представить, как сложно представить сегодня подпольный рок-концерт или самиздатовскую книгу. Но та жизнь — это естественное состояние души, ненадолго пленённой в неуютном бренном теле и с ликованием вырвавшейся к свету и счастью — глубокому, всеобъемлющему, безмятежному и непреходящему счастью. Ты ведь бывал счастлив? — Мощное ощущение, но такое мимолётное. Вечная жизнь нашей души — это постоянное ощущение счастья.
Принимая веру, мы выбираем своё будущее. Но к будущему ведёт не только выбор цели, а и выбор пути. А разные пути ведут к разным целям. Вера помогает нам сделать выбор цели и выбор пути. Да-да, признав «я верую», ты вовсе не делаешь выбор, а уступаешь изначальному выбору своей души. Ты ведь всегда сам страдаешь, если обидел кого-то? Если сказал неправду? Если был несправедлив к ближнему? Это твоя душа-христианка подаёт тебе знак: пора!

Следуя выбору своей души, ты начинаешь путь к своему истинному дому, к своему настоящему «я», к тому будущему, которое приготовил для тебя Господь. К освобождению души от «мерзкой тяжести» сомнений, разбивающих в груди любовь. К осознанию того, кто ты и каков ты на самом деле. Наш бунт против особенностей этого пути — это не бунт, заслуживающий восхищения. Это лень, достойная порицания. Готов ли ты пожертвовать вечной жизнью своей счастливо трепещущей души? — Задай себе этот вопрос, когда душа-христианка вступает в конфликт с телом.

Но много сложного в нашей жизни, и юная душа не всегда готова дать ответ. Иногда верить недостаточно, иногда надо и знать. Вот в помощь ищущему ответа мы, наши предки и предки их предков уже тысячу лет возводим храмы. Иди в храм, там тебе помогут. Будь уверен, двери храма распахнуты именно для тебя.

Святой Владимир последовал зову своей души и сделал выбор за всех своих соотечественников. В те времена такой выбор предопределял будущее душ не только славян, но и потенциальных союзников и врагов Руси. Тогда битва за душу человеческую велась не только в храмах, но и на поле брани. Славяне щедро оплатили свою веру миллионами жизней… Сегодня может показаться, что наступили лёгкие времена, и вера стала делом мирным и сугубо личным.

Это заблуждение. На смену секирам и ятаганам в битве за душу пошли в ход более изощрённые и тонкие средства. Принципом современного «цивилизованного демократического государства» является признание веры личным делом граждан и предоставление гарантий свободы вероисповедания. Это значит, что государство не вмешивается в дела веры и Церкви, однако при этом фактически предоставляет равноправный статус любой вере, культу, верованию и вообще любому набору телодвижений и словосочетаний, который кто угодно объявляет религией. Так не является ли эта свобода скрытым и разрушительным вмешательством в жизнь твоей души?
А ведь это страшно — наша Православная вера, принесённая людям Господом, принявшим образ человека и принявшим страшную и мучительную смерть ради любви к нам и нашего спасения, вера, которая предлагает тебе возможность вечной и прекрасной жизни, вера, уже живущая в твоём дыхании, вдруг становится в один ряд с выдумками сумасшедших и проходимцев. Да, современное государство перестало притеснять священников и их паству. Но при этом дало дорогу любому культу, претендующему — ни много ни мало — на твою бессмертную душу.

Православие же есть путь освобождения души, угнетённой грехами и ленивой плотью, путь обретения душой её высшего состояния — ликования от общения с Творцом.

Поэтому такая «либеральная ценность», как свобода вероисповедания, — орудие почище огня и меча. Это даже не очередной «изм» — это настоящая дьявольщина.

Как ни короток наш миг на земле, он существует — и проходит в тесном общении с другими людьми. Тебе ещё предстоит узнать, как сложно бывает жить рядом с себе подобными. Настолько сложно, что для многих стало профессией примирение ближних друг с другом и с действительностью (это философы, политологи, юристы, психологи, социологи…). Для разрешения сложных ситуаций эти люди предлагают множество чрезвычайно сложных и запутанных правил. Как говорится, если от болезни существует много средств, болезнь неизлечима… Вера предлагает тебе только одно универсальное правило — возлюби ближнего своего, как самого себя. Это требует большого труда, но ясность и простота концепции делают этот труд радостным. И — ты обязательно убедишься — очень эффективным.

В храмах, в университетах, на улице, по соседству — множество людей, которые с готовностью ответят на вопрос «зачем нам вера?». И будет названо много причин и соображений, чрезвычайно логичных, прекрасных, остроумных, интригующих и просто интересных. Эти ответы будут сродни определению счастья — для каждого найдётся свой ответ и своё определение. Но мне кажется, что ты уже знаешь ответ. Выбор за тобой.

Максим Федорченко
Православный молодёжный журнал «Отрок.ua»

Быть человеком

Друг — это прежде всего тот, кто не берётся судить. Говорю тебе, это тот, кто открывает дверь путнику и находит место его костылю или его посоху и, чтобы судить о нём, не заставляет его плясать. И если путник рассказывает о весне на дороге, друг тот, кто принимает в нём весну. А если он рассказывает об ужасах голода в деревне, из которой он идёт, друг переживает вместе с ним муки голода. Ибо я сказал тебе: друг в человеке — это его часть, предназначенная для тебя, она открывает тебе дверь, которую, может быть, никому больше не откроет. И твой друг — настоящий, и всё, что он говорит, — правда, и он любит тебя, даже если в другом доме он тебя ненавидит. И друг в храме, с кем я по милости Бога стою бок о бок и с кем встречаюсь, — тот, кто обращает ко мне своё лицо, подобное моему лицу, лицо, озарённое тем же Божеством, ибо тут происходит единение, даже если вне храма он лавочник, а я капитан, или он садовник, а я матрос. Я обрёл его вопреки нашим различиям, и я ему друг. И я могу молчать рядом с ним, а значит, не опасаться за мои внутренние сады, за мои горы, и мои долины, и мои пустыни, ибо он не ступит туда своими сапогами. Ты, мой друг, принимаешь во мне с любовью как бы посла моего внутреннего царства. И ты обходишься с ним хорошо, ты усаживаешь его, и ты его слушаешь. И оба мы счастливы. Разве ты видел когда-нибудь, чтобы я, принимая послов, сторонился их или от них отворачивался потому, что в глубинах их царства, в тысячи дней пути от моего царства, едят пищу, которая мне противна, или потому, что их обычаи не похожи на мои? Дружба — это прежде всего примирение и великое духовное общение вопреки ничтожным мелочам. И я ни в чём не позволю упрекнуть того, кто сидит за моим столом.

Ибо знай, что гостеприимство, и обходительность, и дружба — это встречи людей в Человеке. Что делать мне в храме того бога, который станет обсуждать рост и дородность верующих, или в доме друга, который, не считаясь с моими костылями, заставляет меня плясать, чтобы судить обо мне?

Ты встретишь в мире немало судей. Если будет нужно, чтобы ты стал другим или закалил себя, предоставь эту заботу твоим врагам. Они примутся за тебя подобно буре, ваяющей крону кедра. А друг твой создан для того, чтобы тебя принимать.

Знай и о Господе. Он не судит тебя, когда ты пришёл к Нему в храм, Он тебя принял.
Не смешивай любовь с жаждой завладеть, которая приносит столько мучений. Вопреки общепринятому мнению, любовь не причиняет мук. Мучает инстинкт собственности, а он противоположен любви. Любя Господа, я, хромой, ковыляю по каменистой дороге, чтобы поделиться своей любовью с людьми. Мой Бог не раб мне. Я сыт тем, чем Он оделяет других. Истинную любовь я распознаю по неуязвимости…
Под личиной любви вы прячете ненависть, вы сделали стойку возле женщины или мужчины, вы превратили их в свою добычу и, стоя как собака над костью, ненавидите всех, кто косится на ваше пиршество. Эгоизм насыщения вы зовёте любовью. Как только вам дарят любовь, вы так же, как в ваших фальшивых дружбах, обращаете свободного и любящего в слугу и раба, присвоив себе право обижаться. И чтобы заставить его лучше служить себе, казните ежечасным зрелищем своих страданий…

Дружбу я узнаю по отсутствию разочарований, истинную любовь по невозможности быть обиженным.
Ей кажется, что любовь — подарок, который можно припрятать. Что если ты любишь её — значит, она заполучила тебя в своё распоряжение. Она запирает тебя в себе, и ей кажется: она обогатилась. Но любовь не алмаз, которым можно завладеть, любовь — обязательства друг перед другом. Плод взаимно принятого для исполнения уклада. Добротность дороги, по которой ездят туда и обратно гружёные повозки.

Не получая, а отдавая, обретаешь благородство. Благородны ремесленники, о которых я говорил, они не пожалели себя, трудясь денно и нощно, и получили взамен вечность, избавившись от страха смерти. Благородны воины: пролив кровь, они стали опорой царства и уже не умрут. Но не облагородишься, покупая себе самые прекрасные вещи у лавочников и любуясь всю жизнь только безупречным.

Облагораживает творчество. Я видел вырождающиеся народы: они не пишут стихов, они их читают, пока рабы обрабатывают для них землю. Скудные пески Юга из года в год взращивают племена, жаждущие жить, — наступает день, и эти племена завладевают мёртвыми сокровищами мёртвого народа. Я не люблю людей с омертвелым сердцем. Тот, кто не тратит себя, становится пустым местом. Жизнь не принесёт ему зрелости. Время для него — струйка песка, истирающая его плоть в прах.

Стоит закончить строительство, город умрёт. Люди живут отдавая, а не получая. Деля накопленное, люди превращаются в волков. Усмирив их жестокостью, ты получишь скотину в хлеве. Но разве возможно закончить строительство? Утверждая, что завершил своё творение, я, сообщаю только одно: во мне иссякло усердие. Смерть приходит за теми, кто успел умереть. Совершенство недостижимо. Стать совершенным — значит стать Господом. Нет, никогда не завершить мне мою крепость…

Мне показалось, что люди нередко ошибаются, требуя уважения к своим правам. Я озабочен правами Господа в человеке и любого нищего, если он не преувеличивает собственной значимости, чту как Его посланца. Но я не признаю прав самого нищего, прав его гнойников и калечества, чтимых нищим как божество.

Нет пейзажа, если никто не карабкался в гору, пейзаж — не зрелище, он — преодоление. Но если принести тебя наверх в паланкине, ты увидишь что-то туманное и незначительное, и почему, собственно, оно должно быть значимым? Тот, кто с удовлетворением скрестил на груди руки и любуется пейзажем, прибавляет ему сладость отдохновения после трудного подъёма, голубизну угасающего дня. Ему нравится композиция пейзажа, каждым своим шагом он расставлял по местам реки, холмы, отодвигал вдаль деревню. Он — автор этого пейзажа и рад, как ребёнок, который выложил из камушков город и любуется творением своих рук. Но попробуй заставь ребёнка залюбоваться кучкой камней — зрелищем, доставшимся даром…

Не оплаченное душевно и телесно — не ощущается как значимое.
Люди любят одно и то же, но каждый по-своему. Несовершенство языка отторгает людей друг от друга, а желания их одинаковы. Я никогда не встречал людей, любящих беспорядки, подлость и нищету. Во всех концах Вселенной люди мечтают об одном и том же, но пути созидания у каждого свои. Один верит, что человек расцветёт на свободе, другой — что человек возвеличится благодаря принуждению, но оба они мечтают о величии человека. Этот верит во всеобъединяющее милосердие, тот презирает его, видя в нём потакание зловонным язвам, и понуждает людей строить башню, чтобы они почувствовали необходимость друг в друге, но оба они пекутся о любви. Один верит, что важнее всего благоденствие: избавленный от забот и тягот человек будет развивать ум, думать о душе и сердце. Другой не верит, что совершенство души зависит от пищи и досуга, считая, что душа возрастает, неустанно даря себя. Он считает прекрасным лишь тот храм, который стоит многих усилий и возводится из бескорыстного угождения Господу. Но оба они хотят облагородить сердце, душу и ум. И все по-своему правы: кого облагородят рабство, жестокость и отупение от тяжких трудов? Но не облагородят и распущенность, расхлябанность, потакание гниющим язвам и мелочная суета, рождённая желанием хоть как-то занять себя.

Господи! Я знаю, что любая любовь — благо. Любовь к свободе и любовь к дисциплине. Любовь к достатку ради детей и любовь к нищете и жертвенности. Любовь к науке, которая всё исследует, и любовь к вере, которая укрепляет слепотой. Любовь к иерархии, которая обожествляет, и любовь к равенству, которая делит всё на всех. К досугу, позволяющему созерцать, и к работе, не оставляющей досуга. К духовности, бичующей плоть и возвышающей человека, и к жалости, пеленающей израненную плоть. Любовь к созидаемому будущему и любовь к прошлому, нуждающемуся в спасении. Любовь к войне, сеющей семена, и любовь к миру, собирающему жатву.
Я знаю: противостоят друг другу только слова, а человек, поднимаясь ступенька за ступенькой вверх, видит всё по-иному, и нет для него никаких противоречий.

Я понял: продвинуться вперёд — значит узнать, что вопрос, который тебя мучил, потерял смысл. Я спросил своих учёных, а они — нет, не то чтобы они ответили на свои прошлогодние вопросы, они — о Господи! — рассмеялись, потому что истина явилась перед ними как ненужность этих вопросов.

Если ты разрываешь жизнь на две несовместимые друг с другом жизни: на работу и на досуг, — работа становится ярмом, для которого жаль души, а досуг — пустотой небытия.

Работая только ради материальных благ, мы сами себе строим тюрьму. И запираемся в одиночестве, и все наши богатства — прах и пепел, они бессильны доставить нам то, ради чего стоит жить.

Я прислушивался к разговорам вполголоса. Говорили о болезнях, о деньгах, поверяли друг другу скучные домашние заботы. За всем этим вставали стены унылой тюрьмы, куда заточили себя эти люди. И вдруг я увидел лик судьбы.

Старый чиновник, сосед мой по автобусу, никто никогда не помог тебе спастись бегством, и не твоя в том вина. Ты построил свой тихий мирок, замуровал наглухо все выходы к свету, как делают термиты. Ты свернулся клубком, укрылся в своём обывательском благополучии, в косных привычках, в затхлом провинциальном укладе, ты воздвиг этот убогий оплот и спрятался от ветра, от морского прибоя и звёзд. Ты не желаешь утруждать себя великими задачами, тебе и так немалого труда стоило забыть, что ты — человек. Нет, ты не житель планеты, несущейся в пространстве, ты не задаёшься вопросами, на которые нет ответа: ты просто-напросто обыватель… Глина, из которой ты слеплен, высохла и затвердела, и уже ничто на свете не сумеет пробудить в тебе уснувшего музыканта, или поэта, или астронома, который, быть может, жил в тебе когда-то.

Я запрещаю торговцам расхваливать свой товар. Слишком быстро они становятся учителями и научают видеть в средстве цель. Они сбивают нас с дороги, мы сбились и покатились вниз. Если торговцам нужно сбыть с рук пошлятину, они постараются опошлить тебе душу. Кто спорит: хорошо, что делаются вещи, которые служат человеку. Но нехорошо, если человек становится мусорницей для вещей.

Человек этот требует благодарности: он сделал им то, сделал это… Но можно ли от дарения ждать урожая, снять его и сложить про запас? Одаряя вновь и вновь, ты одушевляешь и длишь привязанность. Если ты не даришь больше, ты уже как будто и не дарил никогда. Ты говоришь: «Я дарил вчера, и со мной благодарность за эту заслугу». Я отвечу: «Заслуга эта была бы твоей, если б вчера ты умер. Но ты жив. Весомо лишь то, с чем уходишь в смерть. Из благородного человека, каким ты был вчера, ты сделался сегодня скупердяем. Сегодня умрёт скупердяй».

Если дозорный устанет всматриваться в горизонт и заснёт, умрёт город. Не может дозорный ходить по стене про запас. Не складывает в запас биения твоё сердце.

Что значит освободить? Если в пустыне я освобожу человека, который никуда не стремится, чего будет стоить его свобода? Свобода существует лишь для кого-то, кто стремится куда-то. Освободить человека в пустыне — значит возбудить в нём жажду и указать ему путь к колодцу. Только тогда его действия обретут смысл. Бессмысленно освобождать камень, если не существует силы тяжести. Потому что освобождённый камень не сдвинется с места.

Легко основать порядок в обществе, подчинив каждого его члена незыблемым правилам. Легко воспитать слепца, который, не протестуя, подчинялся бы поводырю или Корану. Насколько же труднее освободить человека, научив его властвовать над собой.

Я не снимаю с себя ответственности за поражение, из-за которого не раз буду чувствовать себя униженным. Я неотделим от Франции. Франция воспитала Ренуаров, Паскалей, Пастеров, Гийоме, Ошедэ*. Она воспитала также тупиц, политиканов и жуликов. Но мне кажется слишком удобным провозглашать свою солидарность с одними и отрицать всякое родство с другими.

* Ошедэ — лётчик, друг Сент-Экзюпери по кампании 1940 г.; упоминается в «Военном лётчике». В 1943 г. погиб, разбившись на «Лайтнинге».

Поражение раскалывает. Поражение разрушает построенное единство. Нам это угрожает смертью: я не буду способствовать такому расколу, сваливая ответственность за разгром на тех из моих соотечественников, которые думают иначе, чем я. Подобные споры без судей ни к чему не ведут. Мы все были побеждены. Я был побеждён. Ошедэ был побеждён. Ошедэ не сваливает ответственность за поражение на других. Он говорит себе: «Я, Ошедэ, неотделимый от Франции, был слаб. Франция, неотделимая от меня, Ошедэ, была слаба. Её слабость была моей слабостью». Ошедэ xoрошо знает, что, если он оторвёт себя от своих, он прославит только одного себя. Но тогда он перестанет быть Ошедэ, неотделимым от своего дома, от своей семьи, от своей авиагруппы, от своей родины. Он будет всего лишь Ошедэ, блуждающим в пустыне.

Если я разделяю унижение моего дома, я могу повлиять на его судьбу. Он неотделим от меня, как я неотделим от него. Но если я не приму на себя его унижения, мой дом, брошенный на произвол судьбы, погибнет, а я пойду один, покрытый славой, но ещё более ненужный, чем мертвец.

Я не придаю значения большинству голосов; большинство людей не видит корабль, он слишком далёк от них. Окажись в большинстве кузнецы, они взяли бы верх над плотниками, и кораблю не появиться на свет.

Ты не поверишь мне и даже оскорбишься, но я всё же скажу, что братство не даётся равенством, что и братство — награда, а равны мы все только перед лицом Господа. Дерево — иерархия, но разве листва или ветки — это подавление корней или корни — угнетение листвы? Храм — иерархия. Он опирается на фундамент, и свод его замкнут ключом. Но можешь ли ты сказать, что ключ значимей фундамента? Чего стоит генерал без армии? Армия без генерала? Равны все перед царством, а братство даётся как награда. Братство ведь — не возможность амикошонствовать и хамить. Братство, повторяю тебе, — вознаграждение, даруемое твоей иерархией, твоим храмом, где кто-то фундамент, а кто-то ключ. Братство я видел в патриархальных семьях, где чтят отца, где старший брат опекает младших, а младшие доверяются старшему. Теплы были их вечера, праздники и возвращения домой. Но если все сами по себе, если никто друг от друга не зависит, а только перемешаны в кучу и толкают друг друга, будто шарики, где ты видишь братство? Если кто-то умирает, его тут же замещают другим, он не был ни для кого необходимым. Чтобы любить тебя, я должен тебя выделить, у тебя должно быть своё особое место.
Если я вытащил тебя из воды, я полюблю тебя, почувствовав себя в ответе за твою жизнь. Полюблю, выходив от тяжкой болезни. Я люблю тебя, если ты — мой старый слуга и всю свою жизнь провёл возле меня, словно ночник, или если ты пасёшь моё стадо и я приду к тебе попить козьего молока. Я возьму у тебя, ты отдашь мне. Ты у меня возьмёшь, и у меня найдётся что тебе дать. Но о чём нам говорить с тем, кто с пеной у рта настаивает на нашем с ним равенстве, не хочет зависеть от меня и не хочет, чтобы я от него зависел. «Я люблю» означает, что твоя смерть всегда будет для меня невозвратимой потерей.

Мы дышим полной грудью лишь тогда, когда связаны с нашими братьями и есть у нас общая цель; и мы знаем по опыту: любить — это не значит смотреть друг на друга, любить — значит вместе смотреть в одном направлении. Товарищи лишь те, кто единой связкой, как альпинисты, совершают восхождение на одну и ту же вершину, — так они и обретают друг друга.
Быть человеком — это и значит чувствовать, что ты за всё в ответе. Сгорать от стыда за нищету, хотя она как будто существует и не по твоей вине. Гордиться победой, которую одержали товарищи. И знать, что, укладывая камень, ты помогаешь строить мир.

Антуан де Сент-Экзюпери